Конференция «Российские альтернативы»
(Седьмые Ходорковские чтения)

22 марта 2011 года, Москва

3 сессия: Факторы нестабильности

Евгений Шлёмович ГОНТМАХЕР,
доктор экономических наук, профессор, руководитель Центра социальной политики Института экономики РАН, модератор 3 сессии:

Уважаемые коллеги!

Мы начинаем 3-ю сессию, которая названа лаконично: «Факторы нестабильности». Это имеет прямое отношение к теме наших сегодняшних чтений. Я напомню, чтения называются «Предстоящая фаза политического цикла: пределы стабильности». Мантру о стабильности, которую у нас любят до сих пор произносить, Игорь Иванович Шувалов недавно произнес на Гайдаровском форуме: «Ребята, экономику как хотите модернизируйте, что хотите делайте, а вот политику – не трожьте. Потому что это «раскачивает лодку»». У нас политиков в стране, насколько я понял его, только двое – это Путин и Медведев. А все остальные ориентируются только на эти личности.

В общем, несмотря на то что, с моей точки зрения, стабильности в России уже давно нет, просто нет, по-прежнему продолжаются эти разговоры. Кстати говоря, и Путин недавно сказал что-то о стабильности, в который уже раз. Но, как мне кажется, этой стабильности нет и это видно, но не буду предвосхищать наших докладчиков, у них есть своя позиция, и они об этом скажут, но мне кажется, что прежде всего мы имеем развал системы управления. Я даже не говорю о социальной сфере, об экономике, о вещах, связанных с безопасностью, межэтнических отношениях, просто ситуации с атмосферой нетерпимости в нашем обществе – про это коллеги, я думаю, скажут лучше меня.

Но, что касается системы управления, здесь мы уже прошли какую-то точку невозврата к тому, что было до кризиса, когда была иллюзия, что у нас была некая вертикаль и губернаторы ходили по струночке. Государственная Дума голосовала, что называется, не приходя в сознание, за то, что им там предлагалось, так же как и Совет Федерации. Политические партии – зарегистрированные, понятно, – ходили строем, как положено, в разных сочетаниях, хотя и тогда уже было понятно, что все было только на поверхности.

Сейчас уже очевидно, что на поверхности ничего не осталось – и коллеги говорили об этом на первой сессии про выборы, потом вторая у нас была панель по общественным настроениям. Я разговаривал в субботу с Игорем Михайловичем Буниным. Они провели в ЦПТ недавно очень крупные фокус-группы и скоро, видимо, огласят результаты. Он мне сказал, что результат удручающий. Это то, о чем Лев Дмитриевич говорил. То есть в обществе ситуация отторжения чего-либо: институтов, государства – в пассивной форме, без выхода на улицу. Люди категорически не хотят встраиваться ни в какие вертикали, ни в какие системы управления и при первой же возможности куда-то уходят в сторону.

Ладно, простые люди, на житейском уровне, но посмотрите, во что превратили губернаторов, которые в своей массе очень красиво делают под козырек президенту и премьеру, когда те приезжают в регион, строят потемкинские деревни, а сами по факту превратились в полноправных хозяев своей территории.

Возьмите господина Кадырова, который просто выстраивает собственную политику, которая противоречит напрямую Конституции Российской Федерации. И даже не обязательно Северный Кавказ, возьмите практически любого губернатора, которые уже превратили Россию – и это в лучшем случае – из федерации в конфедерацию. Хотели сделать унитарное государство – был такой замысел – всех подтянуть, объединить округами, посадить сити-менеджеров, чтобы как можно меньше было выборов, а в результате получили конфедерацию.

Начиная от того, что губернаторы, я повторяю, находятся в абсолютно свободном плавании, и кончая тем, что происходит на муниципальном уровне – мы знаем Кущевку, к сожалению, как тенденцию. И даже если мы говорим об управлении здесь, в Москве, мы видим, как позывы из одного министерства гасятся позывами из другого министерства, в результате вообще ничего не принимается. Конечно, внутри правительства должны быть какие-то дискуссии и это правильно, но должны быть и какие-то действия, а там все, что называется, друг друга нейтрализуют в какой-то внутривидовой борьбе, причем, не за то, чтобы что-то сделать, а за то, чтобы уцелеть и показать, что ты ближе к кому-то.

Это все, с моей точки зрения, чревато очень негативными вещами, особенно в 6 лет ближайшего первого президентского длинного срока. Это 6 лет меня, честно говоря, напрягают по очень простой причине: потому что мне кажется, что на эти годы приходится какая-то точка невозврата.

Если мы как-то процесс развития страны не развернем, чтобы эта нестабильность, которая у нас есть, не развалила окончательно Россию, то дальше шансов на это, мне кажется, уже просто не будет в силу ряда абсолютно очевидных причин, начиная от отъезда лучших, что уже началось, вывозом капитала.

Поэтому ситуация, мне кажется, очень тревожная, и это не измеряется тем, снова же, что не хватает хлеба где-то, не в этом дело. Наше общество не может долго находиться в подвешенном состоянии, ему нужна какая-то определенность. Причем, кстати говоря, любая – видимо, для большей части населения. А этой определенности нет. И это действует разлагающе на страну, похлеще всяких открытых кризисов и публичных выступлений.

У нас сегодня по этой теме выступят, мне кажется, очень достойные, квалифицированные люди, вы их все знаете, это Кирилл Рогов, Эмиль Паин, Александр Черкасов, потом Георгий Сатаров представит результаты сценарного исследования, которое он проводит каждый год и, мне кажется, они достаточно любопытны.

Я предлагаю по 10 минут каждому из наших панелистов, а затем, как было на предыдущих панелях, вопросы и дискуссия. Первым я хотел бы предоставить слово Кириллу Рогову.

Кирилл Юрьевич РОГОВ,
политолог, сотрудник Института экономики переходного периода:

Спасибо большое, очень приятно каждый год здесь выступать, на этих чтениях. Мне кажется, что ситуация заметно меняется в последние буквально месяцы, и изменение заключается в том, что взгляд экспертного сообщества на проблемы, которые стоят перед страной, очень консолидируется. Посещая различные площадки, слышишь одни и те же разговоры, и эксперты говорят одно и то же, этот круг мыслей очень плотно срастается и возникает ощущение, что вообще все упирается в некую одну пробку, и мы начинаем все яснее ощущать место, где она находится, эта пробка. И это очень интересно, это некоторое новое положение вещей. И если говорить в очень общем виде, то пробка эта находится где-то в сфере понятий права, правового регулирования, верховенства права, в ощущении того, что право — как некая регулирующая рамка жизни общества – отсутствует или функционирует каким-то весьма специфическим образом.

Это центральная проблема, очевидная, и все остальные проблемы — макроэкономические, институциональные, когда мы начинаем обсуждать какие-то решения, возможные в той или иной сфере, – все упирается каждый раз вот в эту точку: проблемы с тем, как функционирует право. А оно функционирует так, что следствием этого становится неконтролируемая коррупция. Частный интерес подменяет собой все, и он является единственным двигателем всего. Государство не может производить какие-то публичные блага, если оно не встраивает их в систему частных интересов. Только в этом случае, если кто-то получает значительную выгоду, можно произвести некоторые публичные блага.

Как правило, предполагается, что вот эта проблема, эта пробка связана с недобросовестностью правительства. Но, возможно, этот взгляд несколько упрощает дело, и само правительство тоже является заложником этой проблемы, а не создает ее.

Если взглянуть на историю российских реформ – с высоты очень птичьего полета, самого птичьего, – то мы знаем, что рынок в России был запущен, в общем, в той доктрине, которая потом стала называться «вашингтонский консенсус», тремя китами которой были либерализация, стабилизация (то есть стабилизация бюджета и финансов) и приватизация.

Первое требование – это свободные цены, что дает возможность вообще говорить о рынке; второе – это жесткие бюджетные ограничения для предприятий, что они не могут свою неэффективность компенсировать бюджетными средствами; третий пункт – это приватизация, то есть освобождение государства от всей собственности, как можно большей части собственности.

И здесь, как мы знаем, произошла такая вещь. Предполагалось, что проблемы с собственностью в России были связаны не с тем, что она была неправильно распределена, а с тем, что процесс обращения нерыночного эту несправедливость первоначальную поддерживал и утверждал. В рамках либеральной доктрины неважно, как первоначально собственность распределена, важно, чтобы потом она поступила на рынок и на рынке обращалась легальным образом. То есть тот, кто лучше управляет собственностью, тот ее приобретает больше, а тот, кто хуже, тот теряет. И эта вот рыночная справедливость компенсирует несправедливость распределения.

В России все получилось обратным образом. Это тоже уже известная и обсужденная экономистами вещь, когда возникает коалиция защищающих первоначальную кражу, и эта коалиция подавляет правила рынка. Необходимость защищать произошедшую первоначальную кражу заставляет бороться с правилами рынка, и таким образом право и верховенство права становятся опасными и невыгодными, трудными для тех, кто распоряжается украденной собственностью.

Получается, что возникает двойная несправедливость – люди, у которых больше собственности, получают на рынке больше прав. Эта система, эта институциональная ловушка, уже позже, в конце 90-х – начале 2000-х годов была хорошо описана, она и сложилась в России и дала форму российского рынка. Это рынок, на котором действуют рыночные взаимоотношения, но на котором не действует право как общий регулятор, создающий всем одинаковые условия.

Можно сказать, что российский рынок – это такой самолет с тремя двигателями, один из которых не запущен, и поэтому его все время колбасит. Потому что этот двигатель в принципе не запущен, в то время как другие два работают. И поэтому, как мне представляется, можно с уверенностью говорить, что главным событие русской истории этого десятилетия будет какой-то политический кризис, связанный с незапущенностью этого механизма и с необходимостью его запустить. Возможно, кризис будет в несколько этапов происходить, и, возможно, первые его этапы не дадут нам какого-то позитивного выхода, но кризис совершенно неизбежен – когда у агрегата не работает одна часть важная, которая не позволяет ему никак стабилизироваться.

Почему эта система не может иначе стабилизироваться. Ведь не все общества живут с верховенством права и в рамках этой правовой доктрины. Я не знаю, наверное, существует много причин, почему это невозможно в России – формирование такого, более восточного уклада, где в центре находится вот эта единая власть и собственность, но одна из причин, почему это невозможно в исторически обозримой перспективе, на мой взгляд, – это, конечно, нефть.

Проблема с нефтью не только в том, что она бывает дешевой, но и в том, что она бывает дорогой. И эти перепады оказываются очень важным дестабилизирующим фактором. Мы как бы живем в разных странах периодически. Это разные страны с разными масштабами внутреннего перераспределения, разными возможностями выстраивания патерналистских моделей. И еще одной проблемой становится то, что когда в отсутствии права центральными стратегиями становятся ретроориентированные стратегии.

Нефть растет, объем перераспределяемой ренты возрастает, в это вовлекается все больше людей, все больше давления в пользу перераспределения. В 2000 году у нас был бездефицитный бюджет при 19 долларах за баррель, а сейчас он бездефицитным может быть при 119 долларах за баррель, примерно. Это вот, как возрастают масштабы перераспределения.

Но социальные проблемы заключаются в том, что эта штука не работает в обратную сторону. То есть когда у вас возрастает объем перераспределяемой ренты, то все идет нормально, но вы не можете эту перераспределяемую часть ренты уменьшить некризисным образом, эволюционно обратно она не заталкивается в бутылку.

И мне кажется, что мы должны думать об этом кризисе, мне представляется, что где-то вторая половина десятилетия… Сейчас всякие программы разрабатывают все, и ИНСОР, и правительство новую программу… Обсуждая с одним из людей, которые имеют к этому непосредственное отношение, мы вспомнили такую историю, что в начале 80-х годов Гайдар и его окружение, некоторые экономисты, все время занимались такой деятельностью – это называлось «совершенствование хозяйственного механизма», это вот как в рамках социализма там что-то подкрутить, подправить, чтобы это хоть как-то работало. И вот все эти – 82-й, 83-й, 84-й год были этому посвящены, 85-й, и вот, в 1986-м году на одной конференции молодых экономистов один из приятелей говорит Гайдару: «Слушай, Егор, мы уже пять лет живем с этим словом – «хозяйственный механизм», перспектива какая-то выстроилась, но что-то уже как бы скисает. Надо бы что-то новое придумать». Гайдар говорит: «Действительно, надо что-то новое придумать. А вот ты пойди к такому-то (называет имя одного экономиста) – спроси его, он умный, какое бы нам слово новое придумать, чтобы опять развернулись горизонты, развернулась мысль». Подходит человек к этому экономисту и спрашивает: «А какое бы слово новое придумать?» И в 86-м году – а это реальный экономист, реальный разговор – он подумал, подумал и говорит: «Кризис». Новое слово «кризис». И действительно, это стало новым словом, и оно для этого круга развернуло понимание того, что происходит. И мне тоже кажется, что пора уже «хозяйственный механизм», «как бы нам пенсионную систему подладить», то, се, менять уже на слово «кризис». Спасибо.

Э. А. Паин [реплика к предществующему выступлению Кирилла Рогова]: Ну, я должен продолжить про пробки, уверен, что у нас не одна пробка…

Е. Ш. Гонтмахер: Тромбы.

Э. А. Паин: Да, тромбы, тромбов много.

Эмиль Абрамович ПАИН,
доктор политических наук, профессор ГУ Высшая школа экономики, руководитель Центра по изучению ксенофобии и предотвращения экстремизма Института социологии РАН:

Отчасти мое выступление – продолжение того, что было на предыдущей сессии (во всяком случае, тему про неопределенность политической ситуации я подхвачу), а отчасти – оппозиция тому, что говорили на предыдущей сессии. В чем оппозиция? Цикл наших чтений называется «Российские альтернативы», но на предыдущих сессиях об альтернативах, как о покойнике, никто ничего не говорил. Либо вообще ничего не говорили, либо предлагали принять нынешнюю ситуацию как принципиально неизменяемую. Дескать, ее нужно понять, принять, расслабиться и получить удовольствие. Я же полагаю, что такой подход принципиально невозможен в данной среде. Это среда определенная в ценностном отношении, это либеральная среда, которая должна осознавать, что сложившаяся в стране ситуация радикально не соответствует ценностям свободы. Признавая неизменность несвободы в России, либералы либо должны отказаться от соответствующего самоназвания, либо переехать в более благоприятные условия. Оставшиеся же неизбежно должны заниматься поиском альтернатив несвободе.

Вот и я буду говорить о возможности перемен, которые могут происходить и уже происходят, имея для обозначенной либеральной среды следствия, далеко не всегда позитивные. Матвей Ганапольский недавно объяснил популярно, что такое «смешанные чувства». Это, например, когда вам сообщают, что ваша теща сорвалась в пропасть, а потом добавляют: на вашем новом автомобиле. У меня никогда не было проблем с тещей, но я принял эту формулу про «смешанные чувства», потому что она очень удобна для описания российской социально-политической ситуации.

Эта формула, как вы поняли, начинается с оценки позитивных происшествий или перемен. Впервые в истории России значительная часть ее граждан фактически выведена из зоны действия исключительно государственной пропаганды. Ее монополия закончилась, потому что появился Интернет. Это хорошая новость и я не согласен с моим другом Львом Гудковым, который говорит, что традиционные СМИ оказывают более существенное воздействие на политические действия, чем Интернет. Как раз все самодеятельные политические акции последнего времени были проведены с помощью Интернета, мобильного телефона и других новых мобильных средств связи. Так было в Северной Африке, так происходит и у нас, в том числе на Манежной площади, о которой я еще скажу. У аудитории российского Интернета сложился консенсус, непохожий на консервативный, о котором много говорили на предыдущей сессии. Это, на первый взгляд, новый консенсус: единодушная оценка власти как корпорации жуликов и воров. Именно в Интернете так ее оценивают все – правые, левые, либералы, державники, скинхеды и правозащитники. Да, полное единение. Мы можем утверждать, что такие настроения создают вероятность появления альтернатив нынешнему режиму. Опыт недавних арабских революций показывает, что предел терпимого отношения населения к авторитарно-коррумпированным режимам невозможно определить. Это терпение может оборваться совершенно неожиданно (с точки зрения имеющихся ныне возможностей прогноза), а повод для социального взрыва может быть почти произвольным – совсем не обязательно несправедливые выборы. Но на какой основе этот взрыв может произойти? Очень может быть, что российский антикоррупционный консенсус сформирует движение, похожее на исламскую революцию в Иране 1979 года. Эта революция тоже совершалась под лозунгом: «Долой авторитаризм и коррупцию!», но в качестве средства решения предлагала идею замены бездуховной иудео-христианской западнической культуры добрыми старыми шиитскими нормами, которые должны превалировать над светскими законами. Из этого антикоррупционного яичка вылупился такой дракончик глобального фундаментализма, который еще долго будет угрожать всему миру. И тому либералу, кто сегодня считает, любую революцию лучше нынешнего состояния, я посоветовал бы вспомнить судьбу Абольхасана Банисадра, первого президента Ирана. Это был либерал-прагматик, который хотел использовать исламскую революцию для свержения авторитарного режима, а в результате едва ноги унес, потому что пришел режим куда более страшный – режим тоталитарной диктатуры Хомейни. И вот тут, как того требует формула «смешанных чувств», я и перехожу к плохой новости для России. Есть вероятность похожего развития событий и у нас, поскольку пока среди активной части населения преобладают те антикоррупционеры, которые вдохновляются и консолидируются на основе консервативно-националистических и фундаменталистско-религиозных, крайне ксенофобных настроений. Ни одна социальная проблема не выдвигала на улицы такого количества людей, сколько собралось на Манежной площади под лозунгом «Россия для русских!». А потом эта националистическая волна еще прокатилась по 15 городам Российской Федерации. Кстати, она тоже была отчасти спровоцирована антикоррупционными настроениями.

Дальше, возвращаясь к идее «смешанных чувств», могу указать на некоторые обнадеживающие обстоятельства по поводу этих движений. Националистические пацаны сами не объединятся. Они разобщены. Конечно, не так разобщены, как либеральная общественность, но все-таки разобщены. У них каша в голове. Конечно, не такая каша, как у либеральной общественности, но все же каша значительная, поэтому взаимоисключающие идеи, имперские («За великую и неделимую Россию!») и националистические («Долой Кавказ!»), подаются в одном флаконе. Это существенно ослабляет вероятность их объединения и дает некоторую надежду сидящим в зале дожить (в прямом, физическом смысле) до выборов, по крайней мере 2012 года. Однако «пацаны» не самостоятельная сила, а лишь ресурс – очень полезный. Есть в стране силы, которые готовы воспользоваться им. И опять же в Интернете, «надежде прогрессивного человечества», гуляет анонимное письмо к генералу В. Шаманову, командующему ВДВ. В этом письме просьба – использовать «десантные войска русского народа» для подавления не только «кавказского беспредела», но и «бездействующей власти». В этой связи не кажется фантастикой появление нового Корнилова или другого героя, черного полковника или генерала.

Продолжаю про смешанные чувства. И опять начинаю, как положено в этой формуле, с позитива. Вот еще одна надежда: общество устало не только от воровства, но и от цинизма, возник спрос на романтизм, всегда сопровождающий революционные перемены. Но у кого сегодня больше запал романтизма – у националистов и левых или у либералов, которые предстают в образе засушенных сухарей, сторонников приземленного прагматизма? Когда-то у нас был Окуджава, были барды, а сегодня на этом направлении «в бой идут одни старики». Спрос на перемены, проявляющийся в обществе, безусловно, нужно отнести к позитивным тенденциям. Недавно на интеллектуальном собрании в Горбачев–фонде, посвященному шестидесятникам, яблоку негде было упасть. Почему вспомнили про шестидесятников? Потому что это поколение перемен, поколение, уставшее от холода, желавшее оттепели. И сегодня есть новый спрос на новую же оттепель. Это, разумеется, позитивно. Но что делали люди, пришедшие на эту конференцию? Ругались между собой, как положено интеллигенции. Горбачевцы ругали ельцинистов. А уже за пределами этого собрания «твердые» либералы ругают ныне «мягких», которых в прессе называют «системными либералами». И где это происходит? В стране, где преобладают системные мракобесы. Вот они-то как раз не ругаются! Они-то как раз очень консолидированы. И когда нам Сэм Грин рассказывал про индивидуальную модернизацию, то я внутренне возразил ему: она не всеобщая. Индивидуальная модернизация происходит в либеральной среде, а в противоположной среде нарастают коллективные процессы, происходит консолидация архаических сил, объединение мракобесных консерваторов. Скажем, Никита Михалков может не любить Александра Проханова и оба они могут не испытывать симпатий к Рамзану Кадырову, который, скорее всего, платит им той же монетой, а исламские фундаменталисты, те буквально ненавидят православных фундаменталистов, но, при всем этом «ворон ворону глаз не выклюет». Консерваторы всех мастей объединились. Они сообща защищают свой патриархат, свой самодержавный строй, своего Каддафи. Это у нас тут на конференции кто-то может защищать права ливийцев, а кто-то выступать с критикой Запада, который «начал третью мировую войну». На их собраниях, конференциях такого разнобоя не бывает – все дружно против Запада и либералов. Их негативная консолидация очень сильна, тогда как в нашей среде высок уровень неопределенности и атомизации. Консервативный альянс не только консолидирован, но и активен. Если вы посмотрите в Интернете соотношение информационных ресурсов националистических и противоположных, то легко заметите многократный, просто гигантский перевес националистических по сравнению с крохотными, жалкими антифашистскими. Но ведь что любопытно: националисты не сидят только на своих ресурсах, они количественно преобладают на любой площадке, где происходит обсужден6ие проблем национализма. Если вы возьмете, скажем, сайт «Новой газеты» то, кого там было больше при обсуждении моей статьи про угрозы этнического взрыва, неужели либералов? Да нет, конечно. У Проханова есть свои ресурсы, и у Шевченко есть свои, но они выступают и на «Эхе Москвы». И кто с ними там спорит? Никто. Итак, у консервативного альянса свобода действий не только у себя на поле, но и на чужих полях, везде.

Перехожу к заключительной части. Либералы, являясь ныне мизерным политическим меньшинством, ведут себя как зажравшееся большинство. Я много лет изучаю меньшинства и, всю жизнь представляю меньшинство, поэтому могу сказать, что у меньшинства появляются конкурентные преимущества, когда оно осознает себя меньшинством и действует соответствующим образом – как меньшинство. Оно компенсирует свою малочисленность большей сплоченностью, большей активностью, большим КПД использования конкретных условий. Ну, скажем, у нас есть три сценария политического развития: выборы, революция (уличные действия) и «хороший царь». Понятно, что ни один из этих сценариев ничего хорошего не сулит либералам. На выборах ничего не получим, на улицах есть, кому победить вместо нас, и прислоняться к двуглавому орлу тоже бессмысленно, потому что головы у него две, а птица-то одна. Но меньшинство исходит из того, что у него не окно возможностей и не коридор возможностей, у него щели возможностей, и оно должно использовать эти щели на каждом из этих направлений, пытаясь постепенно расширить свой плацдарм.

Я не утратил веры в исторический прогресс, поэтому надеюсь, что либеральные ценности не всегда будут уделом меньшинств. В той или иной форме их со временем освоит и большинство, если ему предложат качественный продукт в виде понятных альтернатив несвободе.

Александр Черкасов. Выступление

Сообщение о результатах сценарного исследования

Георгий Александрович САТАРОВ
кандидат технических наук, политолог, социолог, президент Фонда прикладных политических исследований «ИНДЕМ» («Информатика для демократии»):

Отчасти мое выступление – продолжение того, что было на предыдущей сессии (во всяком случае, тему про неопределенность политической ситуации я подхвачу), а отчасти – оппозиция тому, что говорили на предыдущей сессии. В чем оппозиция? Цикл наших чтений называется «Российские альтернативы», но на предыдущих сессиях об альтернативах, как о покойнике, никто ничего не говорил. Либо вообще ничего не говорили, либо предлагали принять нынешнюю ситуацию как принципиально неизменяемую. Дескать, ее нужно понять, принять, расслабиться и получить удовольствие. Я же полагаю, что такой подход принципиально невозможен в данной среде. Это среда определенная в ценностном отношении, это либеральная среда, которая должна осознавать, что сложившаяся в стране ситуация радикально не соответствует ценностям свободы. Признавая неизменность несвободы в России, либералы либо должны отказаться от соответствующего самоназвания, либо переехать в более благоприятные условия. Оставшиеся же неизбежно должны заниматься поиском альтернатив несвободе.

Добрый день, коллеги. Многие из вас знают, что мы регулярно здесь с вами занимаемся таким видом спорта, как прогнозы, и вот это очередной такой сеанс. Я хочу сказать, что этот сеанс проводится в рамках начавшегося по инициативе Фонда «Либеральная миссия» регулярного проекта. Поскольку предполагается, что мы входим в некую зону нестабильности, связанную, как минимум, с выборами, мы решили раз в полгода обязательно предпринимать очередные такие прогнозные попытки и представлять их, поскольку это происходит раз в полгода, на Ходорковских чтениях. И вот сейчас первое такое представление.

Вот здесь – список замечательных экспертов, которые работали в этом проекте, в разных сочетаниях, на разных стадиях (С. В. Алексашенко, А. А. Аузан, Т. В. Ворожейкина, А. М. Гольц, Е. Ш. Гонтмахер, Л. Д. Гудков, Н. В. Зубаревич, В. Л. Иноземцев, А. П. Кондауров, Д. Б. Орешкин, К. Ю. Рогов, Л. Ф. Шевцова, Е. Г. Ясин). Никогда не удавалось, чтобы на каждой стадии работали все, просто люди не такие, их заставить что-то делать нереально. Но что-то удавалось. И внизу маленький списочек реально работавших людей, рабочей группы, вот: Благовещенский, Кречетова и Сатаров. Теперь о том, что у нас получилось.

Вы помните, что у нас было пять сценариев, и мы решили их сохранить, но немножко подкорректировать формулировки. Дебатировалось, нужно ли добавлять шестой сценарий – это дезинтеграция или распад России, но здесь мы, в общем, пришли к непримиримым противоречиям, и в силу этих противоречий решили пока этот сценарий не рассматривать. Видимо, мы будем его рассматривать уже после распада. Сценарии приведены в табличке на слайде.

Таблица 1. Список сценариев, представленных своими названиями и краткими текстовыми описаниями

Итак, возможное будущее мыслится в виде сценариев, приведенных в таблице. А настоящее описывается в виде набора проблем, каждой из которых приписывается набор событий – способов разрешения проблем. В следующей таблице приведены некоторые проблемы и связанные с ними события. Экспертная работа состояла, прежде всего, в том, чтобы сформировать набор проблем, каждой проблеме приписать свой набор событий, а затем оценить шансы того, что каждое из событий произойдет во временной перспективе от полугода до года. Всего было сформулировано 23 проблемы. Каждой из них было приписано от 3 до 5 событий. Общее число событий, фигурировавших в экспертизе, – 84. Приведенная ниже таблица содержит только четыре проблемы для примера. В этой же таблице приведены шансы того, что эти события могут произойти в интервале от полугода до года (априорные шансы событий), которые вычислены на основе экспертных оценок (робастные средние). Полные данные приведены в аналитическом докладе, размещенном на сайтах Фонда «Либеральная миссия», Фонда ИНДЕМ и некоторых других сайтах.

Таблица 2. Проблемы и связанные с ними события, которым приписаны вычисленные на основе экспертных оценок априорные шансы реализации этих событий (фрагмент полных данных)

Мы видим из приведенной таблицы, что эксперты довольно уверенно выделяют в качестве наиболее вероятных на ближайшее время следующие события: умеренный экономический рост в пределах 3-4 процентов, усилия власти по удержанию в тюрьме всеми средствами Ходорковского и Лебедева и несущественное влияние природных и техногенных факторов. А вот при оценке поведения критически настроенной элиты неопределенность гораздо выше.

Вторая самая важная сторона работы экспертов, наиболее громоздкая. Экспертам говорят: представим себе, что некий сценарий реализовался. Каковы шансы тех же самых событий, если известно, что определенно реализуется конкретный сценарий (апостериорные шансы событий). И так для каждого сценария. Таким образом, эксперты заполняли 23 таблицы, подобные тем, что приведены ниже в качестве примера.

Таблица 3. Апостериорные (условные) шансы событий для двух проблем (фрагмент данных)

Сведение оценок даваемых экспертами в общие агрегированные оценки апостериорных шансов проводился двумя способами – формальным и с помощью дополнительной экспертизы методом Дельфи, что позволяло снять критические противоречия в оценках и устранить отдельные неточности. Ниже приводятся результаты анализа для второй процедуры. В Таблице 3 приведены именно такие агрегированные оценки. Мы видим из этой таблицы, что возможная вторая волна мирового финансово-экономического кризиса меньше влияет на реализацию того или иного сценария, чем формы проявления конфликтов среди элит.

Полная совокупность таблиц, подобных тем, что приведены выше, позволяют нам сопоставить сценарии между собой по степени сходства между ними в следующем смысле: два сценария близки, если близки шансы совокупности событий, приводящих к этим сценариям. И наоборот: сценарии далеки, если не сходны шансы событий. Это позволяет, используя специальные методы построить своеобразное «пространство сценариев», которое приведено ниже на диаграмме Рисунка 1. Оси этого пространства имеют политический смысл. Горизонтальная ось описывает все сценарии в категориях адаптивности (положительное направление оси) или ригидности (отрицательное направление) политической системы, появляющейся при том или ином сценарии. Вертикальная ось характеризует общее состояние социально-политической и экономической жизни в категориях активности (направление оси наверх) и пассивности (направление вниз) населения, элит и институтов.

Рисунок 1. Диаграмма взаимного расположения сценариев

Пространство сценариев обладает одной важной характеристикой. Чем ближе в нем располагаются сценарии, тем вероятнее переход от одного сценария к другому в ходе развития событий. На диаграмме Рисунка 1 очень близко расположены два сценария: «Охранная диктатура» и «Диктатура развития». Это важно. Из этого следует, в частности, что попытки выстроить диктатуру развития может привести к охранной диктатуре гораздо скорее, чем к «Smart Russia», не вообще, конечно, а в нынешних российских обстоятельствах.

Главный результат применения нашей методики состоит в том, что мы можем, используя априорные и апостериорные шансы событий, рассчитать шансы сценариев. Результаты этих расчетов приведены на диаграмме Рисунка 2.

Рисунок 2. Шансы сценариев

Обратите внимание, что сценарии «Революция» и «Smart Russia» на диаграмме отсутствуют. Это потому, что в первые за шестилетнюю историю применения нашей методики их шансы обнулились. И впервые шансы «Вялой России» стали столь высоки. То факт, что шансы двух диктатур столь близки, понятен: это вытекает из сходства сценариев, вытекающего из диаграммы Рисунка 1. Лидирующее положение «Вялой России» объяснимо: предвыборный год должен быть годом стабильности, чтобы не преподнести сюрпризов тем, кто управляет результатами этих выборов. Иными словами: «Не будите спящую собаку».

Напомню, что исследования, подобные тому, результаты которого я сейчас рассказываю, проводились нами с 2005 года несколько раз. Поэтому интересно посмотреть динамику движения нашей страны в терминах изменения шансов сценариев. Это несложно сделать. Каждый набор шансов сценариев может быть представлен точкой в пространстве сценариев, изображенном на Рисунке 1. Это точка определяется как линейная комбинация координат сценариев, когда в качестве весов комбинации выступают шансы сценариев. Результаты видим на диаграмме Рисунка 3.

Рисунок 3. Динамика политической ситуации в России с 2005 по 2011 гг. в пространстве политических сценариев

Из диаграммы мы видим, что 2005 год был моментом высокой неопределенности. Затем она начала уменьшаться к 2007—2008 годам, удаляясь от нестабильных сценариев в сторону ригидности. Затем кризис увеличил как неопределенность, так и вклад в политическую ситуацию сценариев «Революция» и «Smart Russia». Но самый заметный сдвиг в сторону пассивности и сценария «Вялая Россия» мы наблюдаем сейчас. Скорее всего подобный тренд изменится только после выборов.

Наши методы позволяют оценить разные проблемы с точки зрения их влияния на политическую жизнь России в смысле политической динамики в сторону тех или иных сценариев. На диаграмме последнего рисунка приведена полученная таким образом иерархия проблем с помощью специального индикатора, значения которого приписываются проблемам, и который называется неуклюжим словом

Рисунок 4. Иерархия проблем в соответствие со значением «прогнозности» этих проблем

Приведенная диаграмма позволяет сделать интересные выводы. Оказывается, что главным переключателем между сценарием оказывается сама власть, ее реакция на вызовы. Причем экономика (и цены на нефть) не является решающими вызовами. Особняком стоит проблема судьбы Ходорковского и Лебедева. Ее важность определяется не столько ее ролью как «переключателя», сколько тесной зависимостью от других событий в качестве яркого индикатора направлений политического дрейфа в стране.

Основные выводы

При оценке полученных результатов следует учитывать, что горизонт прогноза составляет период от полугода до года. С момента последнего сценарного прогнозирования в 2009 г. фиксируются следующие изменения в структуре шансов пяти сценариев:

• на первое место с большим отрывом вышел сценарий «Вялая Россия»;
• ситуация стала более определенной, поскольку два сценария – «Революция» и «Smart Russia» – потеряли всякие шансы в представлении экспертов, а сценарии двух диктатур имеют шансы в районе 20 процентов.

Основные проблемы, влияющие на возможные исторические развилки в ближайшем будущем и являющиеся «переключателями» между различными сценариями, связаны со способностью или неспособностью власти контролировать наиболее важные проблемы в стране: терроризм, Северный Кавказ, природные и техногенные факторы, управляемость бюрократической вертикали.

Судьба Ходорковского и Лебедева занимает четвертое место в ряду наиболее важных проблем, обладающих максимальной прогностической силой. Несомненно, любые события, связанные с данной проблемой, являются, прежде всего важнейшим индикатором политического дрейфа режима. Но вместе с тем, тот или иной вариант разрешения проблемы, имея символический характер, настолько сильно влияет на настроения и представления в обществе и элитах, что сам по себе может обладать «материальной силой», влияющей на ход политического процесса, на другие события.

Общая дискуссия

Евгений ГОНТМАХЕР: Спасибо. Следующий Владимир Хрустов, а после него – Игорь Аверкиев. Только коротко, пожалуйста.

Владимир ХРУСТОВ:

Я тезисно хочу продолжить то, о чем говорил на 4-х и 5-х чтениях, разумеется, без пересказа, только через формулировки оппозиции высказываниям, прозвучавших на этих и предыдущих чтениях. Первая моя оппозиция адресована тезису, высказанному сегодня Игорем Аверкиевым. Он прочертил альтернативу: либо мы научимся разговаривать с народом, какой он есть, на том языке, который он понимает, либо у нас вообще будущего нет. На мой взгляд, будущего для людей близкой мне ориентации нет как раз в такой формулировке: сошлюсь на позицию Адама Михника, отражённую в его работе «Сточные канавы».

Вторая оппозиция адресована тезису выступления Юрия Николаевича Афанасьева на 6-х чтениях. Пора, по его мнению, заготавливать гвоздики для гроба. Все кончилось: и Россия такова, и вы, сидящие здесь, таковы, что будущего для неё и для вас нет.

Я хочу и тому, и другому выступавшим оппонировать в том смысле, что нынешняя ситуация продуцирует шансы и перспективы, которым в России столетиями прецедента не было. В отличие от советского и царского периодов, когда Пушкин был невыездной или Сахаров был невыездной, теперь границы открыты. В рефлексии происходящего в нынешней России есть не только доминантное, к сожалению, русло деструктивной диссипации, беспомощной сегментации, но и фиксируемое уже социологами (я имею в виду, в частности, работу М. Н. Афанасьева «Российские элиты развития: запрос на новый курс») формирование представлений о должном, органичных для людей близкой нам ценностной ориентации, и площадки деятельности, соответствующей этим представлениям.

В своём понимании запросов на перемены, отражения которых мы в разных формах наблюдаем, я консолидируюсь с Эмилем Паином и ему возражу. Консолидируюсь в том отношении, что страшно важно за всем тем, что консервативно, о чем сегодня господин Гудков говорил очень выразительно, как вообще Левада-центр это делает, существенно важно понимать и внимание обращать на то, что с связано изменениями, с умножающейся вариативностью поведения в нашем социуме.

Оппонируя же традиционному упрёку Эмиля Паина в адрес либерально ориентированных интеллигентов, что они никак не могут найти общего языка, я хочу сказать, что это не порок типа капризности или избыточной амбициозности. Это, на мой взгляд, в существенной степени следствие дефицита базы положительной, креативной социальной практики. Сошлюсь здесь на базовые тезисы Б. Г. Капустина по политической философии. Российским трациционалистам в этом отношении проще. Российская история богата милой им практикой, к ней можно обращаться, в ней можно видеть нечто такое, что можно попытаться возобновить.

Возвращаясь к теме желанных перемен в связи с проблематикой будущего российского социума и государства, хочу обратиться к тезису Григория Померанца: если мы думаем о социокультурных трендах, не так важно, где будут пролегать госграницы; важно, чтобы облегчена была возможность эти границы перейти.

Обращаясь к устройству панели, площадки на которой могла бы обсуждаться проблематика, тематическая панорама поиска новых форм положительных практик и ценностей, хочу вновь обратить внимание аудитории на то, что на 7-х чтениях, как и на предыдущих, среди вас, господа, нет ни одного культуролога. Это плохо очень. Уникальна пока креативная практика культурологического семинара, который учредил фонд «Либеральная миссия».

Необходимы поиски общего языка, способного отображать неординарные явления. Я с восторгом слушал сегодня короткое выступление Сэма Грина. Восхищает богатство его языка метафорами. По моим представлениям, есть будущее у культуры, которая способна формировать новые смыслы, обращаясь к такой богатой корневой системе. Важно, повторюсь, озабочиваться не тем, где какие границы будут проходить, а поиском способов выработки положительных ценностей и опробования соответствующих практик.

Спасибо, всё у меня.

Евгений ГОНТМАХЕР: Игорь Аверкиев, затем Марина Литвинович.

Игорь Валерьевич АВЕРКИЕВ,
председатель Пермской гражданской палаты, член правления Пермского регионального правозащитного центра:

У меня просто несколько реплик будет на несколько сюжетов. Первое – про Чечню. Вот, Александр Черкасов, как очень многие отличные эксперты озвучил такой общий экспертный стон, что проблема всегда много сложней, чем политики о ней думают. Для эксперта проблема всегда сложнее, а политику, чтобы принять решение, наоборот нужно проблему максимально упростить. В политической практике очень сложные проблемы просто не имеют решений. Решения появляются только после упрощения. И задача, по-моему, настоящего эксперта не объяснять бесконечно политику как сложна проблема, а наоборот, помочь ему упростить её так, чтобы принять максимально адекватное из возможных решений. Политика устроена так, что, чем сложнее проблема в ведении политика, тем тупее и радикальнее будет его решение. Хоть что тут делай. Чем сложнее гордиев узел, тем меньше у него шансов быть развязанным и тем больше шансов быть разрубленным. С Чечней – это значит только одно. Все уже давно понимают, что это очень и очень сложная проблема. Поэтому решение будет очень и очень простым: Россия либо добровольно уйдет из Чечни, либо всё равно уйдёт, но после очередной и ужасной кровопролитной войны, в которой погибнет очень много людей. Вот это то примитивное решение, которое все равно уже написано на всех скрижалях, что бы не говорили о сложности «чеченского вопроса» эксперты. Чем сложнее проблема, тем проще будет её политическое решение. Это про Чечню.

Затем знаменитая фраза Навального, которая сейчас распространяется в Интернете, о том, что российская власть – это жулики и воры. И уважаемый Эмиль Паин говорил о том, что все солидарны с этим тезисом, все согласны с тем, что в российской власти сплошь жулики и воры и именно поэтому в стране нет «консервативного консенсуса», поскольку народ так плохо относится к власти. А по-моему, всё как раз наоборот: именно такое отношение к власти вместе с «нефтехалявой» и лежит в основе российского «консервативного консенсуса». В России всегда считали, что власть – это жулики и воры. Это естественное состояние российской власти в представлении российского населения. Люди, утверждающие это, ничего в населении, в людях не развивают. Именно поэтому болтовня про «власть жуликов и воров», не подвигает людей к протесту, потому что в их представлении — это нормальное состояние российской власти, за этим во власть люди и идут. И иной власти не бывает, потому и голосуют бесконечно за «Единую Россию». Педалирование этой темы – это всего лишь стёб и медийный аттракцион на тему «политической смелости».

И самое последнее – просто уже в качестве примера, по поводу того, что типа делать? В Перми не смотря на все проигрыши продолжается гражданская кампания за сохранение прямых выборов мэра, буквально вчера-позавчера мы подали жалобу в Конституционный суд. Прошлым летом была массовая кампания на улицах и прочее, проиграли ее. Но с тех пор тема сохранения выборов прочно вошла в политический дискурс Перми, оставила на многом серьёзный отпечаток. Так вот, когда мы вели эту кампанию, ни разу никто из нас, а это была целая коалиция 11 гражданских организаций, не говорил слов вроде «демократии», «народовластия», «прав человека», этот дискурс в этой достаточно широкой кампании напрочь отсутствовал. Наша кампания строилась вокруг слов «власть не уважает», «выборы могут пригодиться», «чужого не надо, но и своего не отдадим», «сегодня отобрали выборы – завтра отберут жену» и так далее. Думаю эта смена языка и сделала кампанию столь популярной на улицах и в СМИ. Правда всего лишь «популярной». Видно было, что большинство прохожих, которые кучковались вокруг наших акций, были с нами солидарны, но делать, понятно, ничего не будут. Но всё впереди. Главное, нерв мы похоже ухватили. Выборы нашим людям ценны не потому, что они так рассчитывали с помощью них влиять на власть, что они так дорожат самоуправлением, народовластием и прочим – не поэтому. Выборы для них были проявлением лояльности власти к народу. Если власть сохраняет выборы, значит она нас все еще уважает и хоть как-то ценит. Выборы в России это символическое мероприятие, символизирующее «единство партии и народа». Вот это символическое уважение очень важно в выборах для очень многих людей. Людям очень важно даже не участвовать в выборах, а просто чтобы они были, потому что это сигнал. Как только выборы отменяют – все, значит власть что-то задумала. Задумала против меня, уважать перестала, будет чуханить. Поэтому мы можем добиваться любимых нами выборов, но, не говоря бесконечно про демократию, про ничего не значащее народовластие, а апеллируя к этим, в общем-то, традиционалистским ценностям. И много можно добиваться, на самом деле.

Марина ЛИТВИНОВИЧ,
политолог:

Добрый день. Я бы хотела усилить выступление уважаемого Эмиля Паина. На мой взгляд, сейчас у нас в России происходит общественный ренессанс. Я вам сейчас попробую это доказать.

Во-первых, посмотрите, насколько возросла муниципальная активность за последний год, посмотрите, как изменилась общественная дискуссия. Я приведу три примера, три фамилии, которые в вашей среде, безусловно, вызовут смех, а для общества это серьезные были факторы, я имею в виду выступление Парфенова, я имею в виду некоторые высказывания Познера, и я имею в виду Волочкову. Это такие кометы, которые прорвали общественное пространство. Для людей это было очень существенное явление, те слова, которые были произнесены.

Самый важный фактор, который свидетельствует об общественном ренессансе – это усиление сетевой активности в нашей стране. Посмотрите как меняется структура нашего общества: если раньше люди структурировались по партиям, общественным организациям, то теперь молодые люди, люди не очень пожилого возраста привыкли взаимодействовать через сеть. Масса сетевых инициатив, люди объединяются в группы, чтобы защищать свои права. Примеров очень много. Когда группа возникает, через неделю в этой группе уже 24 тысячи человек, а через месяц 43 тысячи человек. Рост активности этих групп, мне кажется, как раз свидетельствует о таком своеобразном общественном ренессансе. Мало того, что численность этих групп очень большая, впечатляющая, этом группам удается решать массу проблем, как на локальном уровне, так и на региональном и федеральном. Недаром президент Медведев очень много обращает внимания на эти группы, и проблемы решаются. Ну, и примеров этой активности здесь можно приводить очень много.

Самый, мне кажется, интересный пример, это, вспомните лето прошлого года, когда общество взяло на себя функции власти, а именно – во время лесных пожаров, когда достаточно сильная произошла мобилизация, и масса людей приняла участие в добровольческом движении, масса людей поехала тушить пожары. Я непосредственно была внутри этого процесса и видела, сколько денег было сдано на погорельцев и на помощь им, сколько людей реально поехали тушить пожары, помогать погорельцам на своих собственных машинах. Мы очень часто говорим, что люди у нас не выходят на улицу, не хотят отстаивать свои интересы, но вот эта ситуация с пожарами как раз демонстрирует, что люди готовы выходить на улицу, ехать в далекую деревню, если они точно знают, что их выход на улицу решает хоть какую-то проблему. Когда выход на улицу станет решать хоть какую-то проблему, люди будут в этом участвовать. То же самое, люди сейчас активно подписывают петиции, они видят, что многие петиции, которые вы подписываете, приводят к результату. И меняется законодательство. Вот пример. Молодые мамочки, которые вышли на пикет к Министерству здравоохранения, и через пять дней изменился закон, изменились поправки, которые были внесены и проголосованы Госдумой.

Мне кажется, что мы все-таки должны говорить о неком процессе общественного ренессанса, который сейчас проходит. Мне кажется, что это очень важный процесс, я прогнозирую, что он даст свои плоды примерно в 2014-м году. Это мое экспертное наблюдение, просто я говорю о том, как общество развивается, с какой скоростью. Кстати, вот еще пример. К 14-му году, по прогнозу Фонда «Общественное мнение», около 70% населения России будет пользоваться Интернетом. Мне кажется, это тоже хорошая цифра, дающая нам неплохую надежду. В целом, мой прогноз таков: примерно к 2014-му году общество созреет, если смотреть на то развитие, которое оно сейчас претерпевает, и потребует своих прав, а также осознает себя как политический субъект. Поэтому не надо его торопить. Спасибо.

Сергей Адамович КОВАЛЕВ,
председатель Российского общества «Мемориал»:

Я постоянно говорю одно и то же, и потому я позволю себе просто коротко напомнить. Ни для кого не секрет, что власть наша нелегитимна. Это не секрет ни для кого из сидящих здесь, и ни для кого из прохожих. И это – не секрет для власти.

Власть нелегитимна и хочет быть нелегитимной. И это очень естественное желание. Она могла бы стать легитимной, потому что выиграла бы сегодня любые, даже честные выборы, так устроено наше нынешнее гражданское общество. Но это для нее плохо – выиграть честные выборы, потому что следующие надо проводить. А уж тут никакой гарантии нет. А если оставаться все время нелегитимной, то все время и будешь при власти.

А вот вопрос. Может ли общество наше с этим что-нибудь поделать? Думаю, что может. И то, что я сейчас скажу, выглядит довольно наивно. Но тем не менее, это механизмы, которые работали в недавней истории. Ну, представим себе следующую фантастическую картину. Некоторое количество людей, не очень большое, но все-таки заметное, людей, имеющих некоторую общественную репутацию, просто пишут короткую справку о ситуации в стране. Ясно, что главные моменты в этой справке, их три: выборы, которые отсутствуют, суд, который не является судом, который представляет служивое право, и, наконец, то, что называется свободой слова. Что такое господствующая цензура без государственных органов цензуры? Некоторый усовершенствованный Советский Союз. Вот, представим себе это заявление, завершающееся следующими словами: «Вообще-то говоря, это не первый случай нелегитимной власти в Российской империи, в Советском Союзе», ну, и так далее.

Что поделаешь, власть такая, какая есть. Мы готовы с ней разговаривать. Только не скрывая наших оценок ситуации, не скрывая этой чудовищной нелегитимности, которая ничем хорошим кончиться не может. Мы готовы разговаривать и, оставаясь на этих позициях, искать некие промежуточные шаги, если власти будет благоугодно это делать. А мы не скрываем, что мы будем добиваться чего-нибудь вроде круглого стола в Варшаве, не в Гданьске уже, а в Варшаве 1989 года. Это ведь случилось!

Я понимаю, что нам это гораздо труднее, потому что Варшава была оккупирована, а нас никто не оккупировал. Мы, к несчастью, сами себе устроили такую жизнь, и это очень важно. Это очень серьезная наша вина.

Невозможно делать прогнозы о том, что из этого заявления получилось бы. Я почти убежден, что это не может быть какой-то партийной программой, хотел бы ошибиться, но боюсь, что не ошибусь. А вот программой некоторого количества людей, ну, вроде Хартии-77, – вполне. Сколько там было человек – 242. Я думаю, что среди них было сколько-то очень милых городских сумасшедших. Но были и серьезные люди.

Что из этого могло бы получиться? Исторический опыт показывает, что иногда из такого рода вещей что-то получается. Между прочим, это не только опыт восточноевропейских стран. И наш отечественный опыт показывает, что иногда из этого нечто получается.

Вот, понимаете, если уж говорить об аналогиях, и на этом я кончу, то существует в физике то, что называется фазовым переходом, когда незначительные факторы в неких условиях приводят к очень значительным результатам. Никто не может гарантировать того, что предлагаемое мною действие привело бы к каким-то результатам. Никаких гарантий быть не может, но мне кажется, совестно не попробовать.

Евгений ГОНТМАХЕР: Спасибо, Сергей Адамович.

Заключительное слово панелистов

Эмиль Абрамович ПАИН,
доктор политических наук, профессор ГУ Высшая школа экономики, руководитель Центра по изучению ксенофобии и предотвращения экстремизма Института социологии РАН:

Я тоже отвечу уважаемым и симпатичным мне людям – Аверкиеву и Хрустову, но вначале постараюсь объяснить всем, почему я выбрал эту форму своего выступления про «смешанные чувства». Этим я хотел подчеркнуть, что противоположные процессы стабилизации политического режима и его дестабилизации происходят одновременно и параллельно, поэтому, главный вопрос, который рассматривался на предыдущей сессии об определенности или неопределенности политической ситуации не имеет решения. Отсюда и мои смешанные чувства.

Легитимность режима и, следовательно, его политическая стабильность падают, однако воспользоваться этим могут силы еще более консервативные, чем власть. Именно эти силы сейчас укрепляются. Властная стабильность падает, а консервативный консенсус возрастает, и оба эти процесса, казалось бы противоположные, не сулят ничего хорошего нашему сообществу, особенно если оно будет продолжать мыслить в духе русской сказки «по щучьему велению». Отсюда мой критический пафос в адрес нашего сообщества, столь же инертного как и все российское общество. Он состоял в том, что нечего пенять только на внешние обстоятельства, нужно самим изменяться. В том числе стоит лучше слушать друг друга, потому что некоторые замечания в мой адрес были вызваны невнимательным отношением к словам докладчика.

Отвечаю И. Аверкиеву. Я вовсе не считаю, что оценка властей в духе А. Навального, как партии воров и жуликов, ведет к разрушению консервативного консенсуса. Наоборот, я привел в пример Иран 1979 года именно потому, что там во время исламской революции такие оценки власти лишь укрепили альянс фундаменталистких, анти либеральных сил.

Мой ответ Хрустову, по поводу его замечания о том, что разобщенность либеральных сил не столько их вина, сколько следствие определенных социальных условий, результат сложившейся социальной практики. Так я как раз и призываю к меньшей созерцательности по отношению к этой практике и к большей активности по ее изменению. Ну, вот, собственно, и все.

Кирилл Юрьевич РОГОВ,
политолог, сотрудник Института экономики переходного периода:

Мне показалось, что во всей совокупности и докладов, и выступлений подиумных, добавлений, которые были, неожиданно прочертилась довольно ясная такая конструкция, которая состоит из сценариев, которые так любит Георгий Александрович Сатаров, а Эмиль Паин с его консервативным консенсусом совершенно естественно продолжился рассказом про Северный Кавказ. Ибо, собственно говоря, с одной стороны, тот распад светской государственности, про который говорят…, вот еще замечательно, мы слышали в Берлине на днях Татьяну Локшину, она сказала, что в Чечне, на Кавказе нельзя не быть сейчас мусульманином, потому что все светское с его институтами, оно отсутствует, оно захвачено бандитами, и единственное, где остается такая альтернативная институциональная среда – это мусульманство.

И сегодня мы слышали то, о чем говорил Эмиль Паин, – что за крушением государства жуликов и воров приходит некоторая идеологизированная, довольно консервативная сила, которая может после них и победить, и скорей всего становится победителем. Таким образом, в общем, вдруг выстраивают совершенно ясную картину, что у нас не только в Чечне бандитами захвачено государство, Чечня – это некоторая следующая стадия, и, соответственно, и альтернатива тоже выстраивается как Чечня, не Чечня, а весь Северный Кавказ – как наше будущее. Это такой один взгляд, который вдруг стал ясен и прочертился, и выглядит как-то страшно.

Но с другой стороны, когда опять-таки уважаемый Эмиль Паин говорил про либералов, их разобщенность и маргинальность, я ощущал, что я человек с другой библиотекой, что ли. Для меня либералы – это читатели журнала «Forbes», любители TV-rain в Интернете, люди, сидящие в FaceBook, это очень успешная публика, ее много, она сильна, вольна, у нее много возможностей, и никакой маргинальности здесь нет. Они – не большинство, конечно, но в смысле возможностей они чрезвычайно влиятельны в принципе.

И тогда я подумал, что мы в социологических опросах все время следим за тем, как располагаются слои пирога – вот либералы, вот более консервативная часть общества, вот мы так смотрим. Но в действительности для политики гораздо более важно, когда общество нарезано вертикально. Вот зрелый путинизм. И такой путинизм, с походами на могилу этого мальчика, погибшего футболиста, это такая Россия малых городов, городских окраин, может быть, села какого-то, это некий такой один архипелаг. А есть другой архипелаг, условно говоря, социальная среда и культура крупных городов. Там формируется совершенно другая культура и другая парадигма ценностей, она сейчас очень слабо транслируется на всю страну, но она очень активно формируется, и она совершенно иная. Если представить себе такую замену, что мы заменяем, один архипелаг подавляем, сейчас один архипелаг подавлен, а другой приподнят. А если сделать наоборот, то картинка совершенно изменится. И в этом смысле мне кажется, что мы всегда привыкли это располагать в такой длительной исторической перспективе, вот, сегодня у нас есть 5% либералов, через 5 лет будет 10%, через 20 лет – 15%. На самом деле устроено не так. Разные архипелаги, и, в зависимости от того, что мы приподнимем или придавим, мы получим совершенно разные картины. Вот, собственно говоря, это пришло в голову по ходу. Спасибо.

Евгений ГОНТМАХЕР: Я скажу два слова. Хочу оттолкнуться как раз от того, что сейчас говорил Кирилл и это созвучно моим мыслям. Все эти слова – «либералы», «консерваторы», «социал-демократы» – это не для современной России.

На самом деле, Россия действительно делится на какие-то две части. Это, конечно, большая часть нашего общества, которая бы хотела стабильности, не потому что они какие-то консерваторы, а потому что люди погружены в житейские дела, они выживают, они хотят просто растить детей, жить нормальной семейной жизнью – это нормально абсолютно для любой страны. И люди, которые хотят изменений. Их немного. То есть, хотят многие, но говорят об этом и на самом деле готовы что-то сделать – их достаточно мало.

Драматизм ситуации заключается как раз в том, что вот эти две партии, в кавычках, между собой пока общий язык не нашли. Тут об этом говорилось. И вот то, что высказала Марина Литвинович, на самом деле это не смешно – про Волочкову, тем более, про Парфенова и Познера.

На самом деле, вся проблема как раз в этом и заключается, что надо найти нам какой-то баланс между тем, что перемены необходимы, и без них никуда не деться, они, я бы сказал, жизненно необходимы для страны и разумным консерватизмом. Просто отсидеться уже невозможно, и все больше и больше людей это начинают понимать, даже из того большинства, которое хотело бы жить по принципу «мой дом – моя крепость». Потому что этот «лес», о котором тут Аркадий говорил, на самом деле, неизвестно, где кончается. Это не только Кавказские горы, а он может быть и в Москве быть. Вспоминаем же теракты и всякие подобные вещи. Поэтому, мне кажется, на повестке дня сейчас вопрос о том, как из этой ситуации даже не двух Россий, а двух течений выходить.

То, что сказал Сергей Адамович, на самом деле мне очень созвучно. Я, конечно, не знаю конкретную форму – например, какое-то там письмо каких-то уважаемых людей, кстати, такие письма, по-моему, уже неоднократно по разному поводу писались, тогда надо продолжать, но то, что необходимо пытаться сделать диалог, может быть, даже с позиции силы по отношению к тому, что сейчас происходит во власти, это мне кажется факт. Мне кажется, что та часть общества, которая хочет перемен, должна заняться принуждением власти тоже к тому, чтобы власть, хотя бы исходя из инстинкта самосохранения, тоже чего-то хотела.

Это сложнейший процесс. У нас, конечно, действительно не Польша, и не пакт Монклоа, Сергей Адамович, безусловно. Мы отягощены намного более существенными вещами: например, эта проклятая нефть, которая над нами всегда висит с этими миллиардами и десятками миллиардов долларов, от которых сложно кое-кому отказаться. Но, тем не менее, это единственный путь, потому что остается два тогда варианта, точнее, один – это революция, о которой тут Георгий Александрович говорил. То есть некая системная очередная перетряска типа августа 91-го года, или худший вариант – октября 93-го года, когда люди будут стрелять друг в друга, и мы не будем знать, что будет завтра. Хотелось бы этого избежать.

И последнее. Что мне показалось в нашей дискуссии сегодня любопытного? Нас обзывают либералами какими-то, еще кем-то. Я тоже считаю, что в этом ничего страшного нет, но, я повторяю, я не очень понимаю, что такое либерал в российских условиях. Единственное, что я хочу сказать: все те, кто здесь выступали, все говорили о том, что где это государство, когда все вокруг разваливается, а государство занимается какими-то своими, негосударственными делами. Это парадокс, потому что нам государственная пропаганда прививают мысль, что либералы – это люди, которые хотят разрушения государства, чтобы оно куда-то ушло. Но известно, что Маркс и Энгельс писали о том, что государство должно исчезнуть. Некоторые говорят: давайте через демократию усилим государство. Так все переплелось! Мне кажется, мы некий исторический момент переживаем очередной. Честно говоря, за эти двадцать лет немножко поднадоело эти исторические моменты переживать.

И самое последнее, в завершение. У нас сегодня прошли Седьмые чтения. Я вижу, зал все равно досидел до конца. Это вообще, мне кажется, хороший признак. Честно говоря, мы немножко опасались, что после сытного обеда обратно не будет сил прийти сюда. Пришли. Спасибо вам за то, что на это все активно откликнулись. Но вот Восьмые чтения, которые мы обязательно проведем, это будет, наверное, осенью, тут есть любопытная историческая развилка. Во-первых, Платон Леонидович, у него первый срок заканчивается летом. У Михаила Борисовича, как мы знаем, в октябре. И нам бы хотелось, чтобы Платон Леонидович на следующих чтениях был с нами. А если говорить о Михаиле Борисовиче, то, конечно, если бы он в октябре освободился, то давайте сделаем так, чтобы он сначала воссоединился с семьей – для него святое, а потом приехал сюда. Спасибо.

Конференция «Российские альтернативы»
(Седьмые Ходорковские чтения)

22 марта 2011 года, Москва

2 сессия. Общество в ситуации неопределенности

Александр АУЗАН,
доктор экономических наук, президент Института национального проекта «Общественный договор», модератор 2 сессии:

Итак, уважаемые коллеги, мы переходим ко второй сессии. Тема второй сессии связана уже не напрямую с политическим циклом, а с обществом, которое находится перед лицом неопределенности. Что мы имели в виду под неопределенностью? Это совершенно не выбор между тем, за какую партию проголосовать в декабре, и за какого кандидата проголосовать в марте. Представляется, что у российского общества довольно широкий набор неопределенностей, с которыми оно сталкивается на этой фазе политического цикла.

Ну, например, а насколько стабильно то, что некоторыми было достигнуто в кризис? Пенсионеры, которые получили заметную социальную поддержку, как и бюджетные работники в кризисе, – для них непонятно, сохранится ли это в ближайшей перспективе, или не сохранится?

Для каких-то слоев, как для тех, кто бунтовал на площадях под националистическими лозунгами, непонятно, если кризис закончился, то где их рабочие места, появятся они или не появятся?

Для активных групп населения непонятно, уже пора уезжать, или еще нет? Потому что бизнес, большой бизнес уходит на Запад, малый и средний бизнес уходят на Восток, регистрируется в Республике Казахстан, пользуясь преимуществом Таможенного союза.

Талантливые студенты уезжают работать в другие страны, и беда не в том, что уезжают, а беда в том, что не планируют возвращаться.

И все это связано с какими-то развилками, которые внутри человека сидят, и поэтому надо принимать решение. Кстати, и для людей из гражданского общества это, несомненно, вызов – столкновение с неопределенностями. Может быть, пора переходить от публичной жизни к частной? Или, наоборот, идти в политические радикалы, от чего многие удерживались в течение ряда лет?

Для того чтобы разобраться с этими и многими другими, наверное, развилками, мы построили сессию следующим образом: начнет Лев Гудков, представляя взгляд на то, как выглядит общественное ощущение и реакции, затем продолжит Сэм Грин, вторым докладчиком. Поскольку Сэм, понимая нашу ситуацию, одновременно имеет преимущество внешнего взгляда, который придает некоторую объемность тому, что происходит здесь. И, наконец, Игорь Аверкиев, который и национальный мыслитель-интеллектуал, и практик, который и с новыми движениями в том числе имеет, как вы знаете, дело, ищет новые формы и пути, знает далеко не только Москву.

Поэтому мы эти три доклада слушаем, и потом у нас уже 5 человек, записавшихся на выступления в дискуссии, мы можем продолжать этот процесс, хотя, разумеется, это будет влиять на регламент. Если позволите, я на этом закончу предисловие и попрошу Льва Дмитриевича начать его доклад. Спасибо.

Лев ГУДКОВ,
доктор философских наук, директора Аналитического центра Юрия Левады:

Природа и типы социального недовольства

Боюсь, что «за все общество» в десять минут не уложусь, поэтому я хотел бы поговорить о немножко более узкой проблеме: о векторах и типах социального недовольства как характеристиках общественного состояния. Реагируя на вашу реплику – не пора ли уходить от публичной жизни к частной – я хочу сказать, что нынешнее общество существует преимущественно в форме частной жизни. Основная масса людей почти никогда не выходит в публичное пространство, ограничиваясь сферой отношений с узким кругом знакомых и самых близких людей, которым человек может доверять: семья, соседи, родственники, коллеги по работе. Все остальные воспринимаются как чужие и потенциально опасные. И как вытащить их из этой самоизоляции – большая проблема, поскольку за этим стоит не традиционная культура, а советский опыт приспособления к репрессивному государству, от которого, как полагает большинство людей, лучше держаться подальше, если нет особо острой нужды. Но сейчас пока не об этом речь.

Начиная с осени 2008 года, когда, собственно, и начался кризис, различные оппозиционные партии, движения, представители гражданского общества, внесистемные политики заговорили о нарастании социального протеста как факторе будущих изменений. Идея очень проста – недовольство режимом достигает критической степени, общество закипает, социальное недовольство выплеснется и сломает нынешнюю социальную систему. Что-то вроде нарастания революционной ситуации. Этот тезис довольно непростой, поскольку, на мой взгляд, он скрывает в себе две проблемы. Первый – это вопрос об устойчивости путинизма, политической системы, сложившейся в начале 2000-х годов, и возможности ее изменения, а второй, обращенный уже к нам, — это способность и возможности экспертного сообщества понимать, что происходит в российском обществе. Иначе говоря, упорные ожидания нарастания в обществе критических настроений, социального недовольства отражают, как мне кажется, неспособность или мягче скажем – слабость понимания того, что происходит в самом обществе, его природы и устройства. Политическая оппозиция, вытесненная из публичного пространства, оболганная и дискредитированная кремлевской пропагандой, более или менее ясно сознает, что у нее нет массовой поддержки, а значит – возможностей влиять на политические процессы в стране. Поэтому на социальный протест – стихийное и всеобщее движение недовольства властью – возлагается то, что демократы сами сделать не в состоянии. При этом нельзя сказать, что в стране все спокойно, что социальное недовольство, напряженность равны нулю. Но ожидать, что стихийные диффузные настроения (движения масс, состояния населения) могут произвести те последствия, которых не могут добиться сами либеральные политики, является не просто недоразумением, иллюзией, а симптом того, что сторонники близкого «революционного подъема» плохо понимают характер и само устройство российского общества. Их представления о социальном протесте окрашены смутной надеждой и носят индукционный характер (N+1+1…= сумма отдельных примеров), а это, в свою очередь, указывает на отсутствие артикулированных, политически выраженных сил, которые могли бы последовательно и планомерно, целерационально менять саму политическую систему. Отсюда, как мне кажется, и возникает то иррациональное и напряженное ожидание социального подъема, нетерпеливое стремление угадать, достигнута ли критическая масса социального недовольства, после которой оно обращается в желание изменить социальный порядок, как это было в перестройку, или нет (еще нет или уже нет). Неопределенность усиливается из-за того, что разные социологические центры дают разные интерпретации полученным данным о нарастании протестных настроений в обществе в зависимости от глубины анализа и способа объяснения. Рост недовольства и напряженности в обществе действительно идет. Можно сказать, что поддержка режима, если отсчитывать от пика популярности власти, который зафиксирован в августе-сентябре 2008 года, начала снижаться. Идет медленная делегитимация политического режима (но – не политической системы!), снижение популярности тандема. Однако это слишком общий тренд, который сам по себе пока еще ничего не говорит о том, как он влияет на отношение людей к власти или как связан этот тренд с властью. Привычные рассуждения об условиях революционной ситуации (по аналогии с тем, как она описывалась в учебниках по научному коммунизму), здесь не работают. Очень важно ставить вопрос о типах этого социального недовольства, поскольку разные группы и разные интересы, стоящие за этим, они имеют разные последствия (играют разную функциональную роль в обеспечении и поддержании всей системы) и разные траектории. Я попробую очень схематически в отведенное мне время обрисовать это пространство социального недовольства.

1. Если взять такую условную шкалу социального недовольства, где один полюс будет представлять максимум социального недовольства, а другой – полюс удовлетворенности, и наложить ее на социальное пространство России, то сильнее всего суммарные показатели массового недовольства фиксируются на социальной периферии – в селе, в малых городах или в аналогичных им по типу жизни низовых слоях средних городов. Столица и крупнейшие города до самого последнего времени составляли зону сытого довольства, оппортунизма, равнодушия и отсутствия массовых протестов. Напротив, социальная среда бедной и медленно деградирующей периферии отличается хронически депрессивным эмоциональным фоном, подавляемой агрессией, бесперспективностью существования, нарастающими явлениями социальной патологии и дезорганизации. Развал советской инфраструктуры (медицинского обеспечения, образования, системы коммуникаций) и высокая латентная безработица очень больно бьет по этим социально слабым и очень уязвимым группам населения, лишенных надежды самостоятельно выбраться из этой нищеты. Подчеркиваю, это хроническое недовольство. Оно охватывает примерно 45-55% этого населения (населения этих городов и сел). Оно может немножко увеличиваться, немного уменьшаться, но в принципе оно стабильно, поскольку в жизни этих людей ничего измениться в обозримое время не может. Определенные его типы представлены в низовом слое крупных городов. Это разные по характеристикам настроения, но, тем не менее, общим их знаменателем является недовольство, связанное со страхом утраты того, что уже есть, со страхом потерять достигнутое. Это очень важная характеристика, определяющая консервативные настроения более половины российского населения. Не недовольство, вызванное тем, что нельзя добиться чего-то лучшего, получить, заработать, другими словами, недовольство, обусловленное подавлением планов, надежд на будущее, невозможностью реализации более высоких стандартов жизни, а страх потерять то, что было, или то, что есть, соответственно, фрустрации, порожденные невозможностью удержать имеющееся, невозможностью даже инерционного существования, нерезультативности даже чисто адаптационного поведения и готовности терпеть, мириться с отказом от повышения благосостояния. Единственной силой, способной, по мнению этих россиян, поддержать их в столь трудном положении, оказываются власти, прежде всего – центральные или региональные власти, обладающие ресурсами, бездонной казной или возможностями принуждения нижестоящей бюрократии к исполнению своих обязанностей. Поэтому такое сознание пронизано патерналистскими установками и ожиданиями. И сами по себе разрушение, распад или деградация советской системы социального обеспечения, инфраструктуры, бесплатной медицины, бесплатного образования и всего прочего лишь усиливают подобные установки, так ничего альтернативного советской власти или эквивалентного ей по своей значимости в сознании этих людей не возникает. Поэтому высокое и устойчивое социальное недовольство, разлитое в подобной аморфной и депрессивной среде стерилизует потенциал собственной солидарности, препятствует консолидации недовольных или выражению их интересов и представлений. Вектор всех этих настроений – консервативный, если хотите, антимодернизационный, антиреформаторский. и он выражается, как ни странно, в поддержке партии власти, поскольку никакой другой силы, способной обеспечить их запросы, ожидания, эта среда или эти люди не видят, не говорю уж о требованиях, которые эти массы могли бы кому-нибудь предъявить. Другими словами, подобные настроения и ориентации, характерные для консервативной среды, оказываются базой для поддержки режима. Это недовольство стихийное, оно очень редко способно трансформироваться в нечто большее, поскольку принципиально отделяется от политических требований. Максимум, что можно ожидать в случаях локального обострения ситуации, – это возникновение некоторых очагов массового протеста, выдвижение экономических требований, сводящихся к тому, что необходимо вернуть то, что было. Самый важный здесь критерий для артикуляции социальной напряженности, настроений протеста – это страх утраты. Но именно поэтому, несмотря на очень высокий уровень недовольства, эта среда парадоксальным образом обеспечивает стабильность нынешнего режима, поскольку ее недовольство предполагает по сути своей исключительно лишь апелляцию к власти, настоятельную просьбу к власти «принять меры». Другими словами, такое социальное недовольство структурировано государственно-патерналистскими ориентациями на власть как силу, способную помочь удержать то, что есть сегодня, обеспечить «стабильность». Но в нем нет ничего, что предполагало бы идеи развития, движения, переход к лучшему, более высокому уровню жизни, усложнение запросов. Консервативные настроения такого рода крайне слабо представлены в СМИ, хотя власть эксплуатирует их сильнейшим образом. Собственно, через демагогию, через риторику национальных проектов, планов и т.п. она удовлетворяет или соответствует этим ожиданиям. Верить в то, что власть выполнит свои социальные обязательства, в общем, трудно, и люди ей не очень верят, но других источников помощи, других представлений о том, какими могли бы быть отношения государства и общество, у этой массы нет. Поэтому сложившийся консенсус между властью и этими группами достаточно прочный, поскольку он предполагает в случае обострения ситуации стерилизацию протеста через отставку или устранение отдельных звеньев управления, снятие отдельных чиновников, «выпускание пара», позволяет вылиться недовольству через критику местных властей или отдельных лиц, не меняя целостной системы господства и управления. Иначе говоря, этот социальный протест никогда не может быть генерализирован до определенных требований, программ и пр.

2. Когда мы говорим о недовольстве, важно учитывать не просто масштабы этого социального недовольства или его вектор, но и степень организованности протестующей массы. Если периферийное недовольство и настроения протеста редко выходят за рамки аморфных настроений, брюзжания и тихой ругани начальства, то в крупных городах назревает нечто совершенно иное. В последние месяцы (с осени прошлого года) мы фиксируем неожиданный рост недовольства в наиболее обеспеченной части нашего общества, более доходной, условно говоря, прото-среднего класса. Ярче всего это было представлено в Москве, начиная с сентября, даже октября, после пожаров и после отставки Лужкова. В Москве резко обострились настроения тревоги, неопределенности, беспокойства и раздражения. В целом по стране масштабы этого недовольства можно оценить как примерно 4-7%, но это продвинутые группы, самые информированные, образованные, сильнее любых других групп связанные со средствами массовой информации, с интернетом и другими каналами связи и механизмами мобилизации, а это означает, что подобное недовольство может быть не просто артикулировано, но и публично выражено. А стало быть – обращено к другим слоям и группам.

Присутствующий здесь Георгий Александрович (Сатаров) провел на материале социологических опросов специальный анализ и показал, что как раз именно группы, обладающие высоким социальным интеллектом, сегодня индуцируют и рационализируют протестные настроения. Их влияние чрезвычайно важно. Но эта группа – внутренне неустойчивая. Ее недовольство связанно (в отличие от периферии) именно с утратой перспектив, с опасениями возможного усиления репрессивности режима и институциональной необеспеченностью. Больше всего ее беспокоит именно хрупкость и плохое качество институтов – суда, отсутствие доступа к телевидению, невозможность участия в политическом процессе и прочее, и прочее. Делать ставку на нее, на эту группу, как на последовательную силу для проведения реформ и изменений не стоит, потому что здесь, в этой группе, чрезвычайно велик удельный вес оппортунизма. Эта группа не столько готова участвовать в политическом процессе, сколько, как уже сказал наш председатель, задумывается над тем, то ли ей собирать чемоданы, то ли уходить в тень или еще куда-то.

Кроме того, можно выделить целый ряд промежуточных видов или новых форм протеста. Можно говорить о низовом, люмпенизированном протесте, тяготеющим к сращению с нацизмом. Самое примечательное в этом – смещение социального протеста и социальной неудовлетворенности в области, где недовольство властью и общее чувство несправедливости социального порядка канализируется в виде массовой ксенофобии, замещается конспирологическими сюжетами, стереотипами и мифами, и тем самым разгружается и стерилизуется. Особенно это характерно для нынешней молодежи, утратившей в ходе пертурбаций последних десятилетий очень важный ресурс исторического понимания реальности и некоторый культурный слой имперской толерантности. Можно считать, что интеллигентские, общественные страхи перед нацизмом этого рода несколько преувеличены, поскольку уровень организованности, в отличие от самых продвинутых групп, в люмпенизированной среде не очень высок. У них нет выхода на средства массовой информации, а это, в отличие от Интернета, сегодня главный канал влияния на общества, механизм организации общественного движения, его сплочения, выдвижения артикулированных идеологических и политических требований. Их настроения, их представления отражаются в сети, а ее потенциал не очень велик, поскольку здесь нет механизмов структуризации информации, авторизации, селекции и т. п. Это пока громадная кухонная говорильня.

Небольшие по объему группы правозащитников, политических несистемных партий могут захватывать и артикулировать социальный протест либералов и демократов, но их поддержка чрезвычайно небольшая. В целом по стране она от 0,5% до 2 %, не более. Кроме того, они вызывают сильнейшее раздражение у оппортунистической части общества (а это основная часть населения) в качестве траблмейкеров и нарушителей общих конвенций с властью. Что здесь самое важное? В Москве поддержка, оказываемая этим движениям: Стратегии 31, «Солидарности», «Парнасу» выше, чем где бы то ни было. Здесь она достигает примерно 8%, тогда как в среднем по стране ниже 3%, где-то на уровне 1.5-3% в целом по стране. Москва представляет самый артикулированный и рационализированный протест, отчетливо окрашенный в тона политических требований оппозиции. Однако это недовольство неустойчиво, и самые последние замеры показывают снижение такой поддержки, происходящей, опять-таки именно из-за отсутствия у этой группы перспектив смены режима или консервативной политической системы.

В чем, мне кажется, проблема таких движений? Либералы и демократы, при всей моей симпатии к ним и сочувствии, молчат о том, что питает периферийный патерналистский массовый протест, популистский протест, поскольку он, вообще говоря, противоречит их представлениям, интересам и направленности либеральных движений. Лидеры этих партий не могут артикулировать массовые интересы, стоящие за самым широким социальным недовольством, они вынуждены либо игнорировать антиреформационные настроения, либо стараются изолировать сами эти популистские движения от своих потенциальных сторонников. Главная проблема, как мне кажется, демократического движения, и вообще, идеологов изменения – невозможность схватить и соединить свои способности к рационализации, к формулированию требований с массовыми ожиданиями и установками, поскольку последние, действительно, отражают мнения самой консервативной части населения. Поэтому разрыв между уровнем организации различных форм социального протеста, чрезвычайно велик. И, как я полагаю, в ближайшем будущем эта проблема не найдет своего решения.

Сэм ГРИН,
политолог, член научного совета Московского центра Карнеги, руководитель программы «Восток-Восток: партнерство без границ»:

Во-первых, я бы хотел поблагодарить организаторов и участников за возможность безнаказанно, я надеюсь, вторгаться в ваше пространство. Это для меня великая и редкая честь, и очень для меня важно.

То, что я сейчас расскажу, наверное, очень созвучно будет с тем, что говорил Лев Дмитриевич [Гудков], но, я надеюсь, что несколько с другой стороны. Я как-то заметил, что, сидя в зале, из этих замечательных окон видна новая Россия, а вот с трибуны видно преимущественно Советский Союз. При том, что когда выходишь из этого здания, оказываешься перед лицом того и другого, то есть это одновременно одна и та же реальность, только с другой точки зрения. Так что я надеюсь, что все-таки это будет не бесполезно.

Неопределенность я воспринимаю не как особенность текущего момента, а как краеугольный камень социальной действительности в России в целом. Есть два базисных предположения, которые это все описывают. Во-первых, Россия не то что, на мой взгляд, не имеет социальных институтов, но, наверное, достаточно близка к тому. Ни один из бумажных институтов, будь то право в целом, государственный аппарат, система высшего образования, российская православная церковь и другие такие институты, не позволяет российским гражданам с достаточной уверенностью прогнозировать, как будет происходить то или иное социальное взаимодействие, или взаимодействие между обществом, гражданином и государством. В такой деинституционализированной среде очень высоко ценится определенность, и баланс между определенностью и неопределенностью становится важнейшей, если не ключевой ценностью при любом социальном взаимодействии. Это увеличивает относительное доверие к тем, которых можно считать «нашими» или «своими», и снижает доверие к тем, которые могут восприниматься как «чужие» или «другие». Тому, в таком контексте, кто в силу своего статуса или положения может генерировать неопределенность и управлять или манипулировать ею, это обеспечивает огромную власть. В результате катастрофически снижается и желание рисковать.

На этом фоне есть четыре с половиной любопытных постороннему наблюдателю феномена, которые я хотел бы описать так же схематично. Первое – повторяю то, что я говорил на этом же форуме несколько лет назад, что россияне, на мой взгляд, не пассивные, а агрессивно-неподвижные. Это нетривиальная разница. Пассивных людей, может быть, трудно увлечь, но их можно относительно легко подтолкнуть, а агрессивно-неподвижных людей трудно сдвинуть с места в принципе, именно потому, что их неподвижность является рационально основанной стратегией. В среде, где отсутствуют социальные институты, мало проторенных и воспроизводимых путей к успеху, поэтому относительный комфорт и благополучие, которых может достичь российский гражданин, является результатом исключительного, уникального стечения обстоятельств, связанного только или почти только со способностью данного человека справляться с окружающей его, или чаще ее, неопределенностью. На мой взгляд, женщина это делает в России исторически лучше, чем мужчина. В этих условиях любые перемены таят в себе угрозу разрушить достигнутое. Это ровно то, о чем говорил Лев Дмитриевич, как об основе консерватизма.

Второй феномен – специфическая форма ресурсного проклятья, которая характерна для России. В России изобилие природных ресурсов и связанных с ними рентных потоков служит своего рода буфером. Благодаря рентным потокам власть и население могут сосуществовать друг с другом, находясь в состоянии взаимоприемлемого развода, или развода по-советски, если хотите, находясь в одной квартире, который пришел на смену семи примерно десятилетиям чрезмерно близких отношений. Молчаливый «путинский» социальный контракт предоставляет обеим сторонам, то есть, власти – с одной стороны, обществу – с другой, максимальную автономию, при условии, что ни одна из них всерьез не посягает на интересы и комфорт другой стороны. Это не совсем то, что обычно говорится о благополучии взамен на отказ от политического участия, это более тонкая материя. Но в таких условиях трения все-таки неизбежны, и степень отчуждения друг от друга все же имеет свои пределы.

Это ведет к третьему феномену – нарастанию взаимного раздражения. Тем более, когда экономический рост перестает предоставлять достаточно, скажем, смазки или защиты от трения. Чем больше линии противостояний кристаллизуются и люди защищают свои собственные индивидуальные достижения, будь то бронированный автомобиль и кортеж сопровождения или скромный участок земли с дачей за высоким забором, тем ближе неизбежный конфликт. Упрочение частного пространства в ущерб общественному помогло людям преодолеть тяготы переходного периода, но, по мере того, как жизнь в России вошла в новую норму, так сказать, и аппетиты снова стали расти, началась ползучая приватизация общественного достояния. Это не только дороги, которые, по-видимому, превратились в частное владение элиты. Московские тротуары и дворы, я думаю не только в Москве, непрерывно приватизируются, и всякий, кому понадобилось припарковать автомобиль, относится к ним как к своей собственности. Общественные природные заповедники превращаются в частные охотничьи угодья любого лица, имеющего в своем распоряжении хотя бы вертолет, а леса страны захламлены мусором от бесчисленных пикников, как будто сам лес является предметом одноразового пользования.

Оттого что в общих социальных пространствах России неуклонно распространяются правила как элитного, так и массового, частного поведения, все участники этого процесса испытывают раздражение, поскольку каждый из них видит, что другие поступают так же, как он, но при этом их поведение противоречит его личным интересам. Естественной реакцией на это является попытка распространить при наличии соответственных возможностей действие декларируемых, но часто не соблюдаемых социальных норм на других. Однако, в отсутствие действующих социальных и социально-политических институтов подобная попытка обречена на неудачу и может лишь усугубить раздражение.

Четвертый феномен – это относительно новый механизм примирения феноменов 2 и 3, который я бы назвал «индивидуальная модернизация». Это другая попытка описать то, о чем говорил Лев Дмитриевич. Отказ от цензуры, открытие границ и все более широкая доступность Интернета и других коммуникационных технологий привели к тому, что в современной России стремительно развиваются индивидуальные стратегии формирования личности. В Москве, и не только здесь, можно найти приверженцев любых веяний моды, направлений научной мысли, политических и социальных пристрастий и т. д.

Так же обстоит дело и во многих других странах, но в российском контексте деинституциализации, взаимного отчуждения государства и общества и постоянного напряжения в условном общественном пространстве, это приобретает особое значение. Оставаясь физически в России, россияне теперь могут социально, экономически, политически, культурно, интеллектуально действовать вне российского пространства. Последствия этого противоречивы. С одной стороны, это открывает возможности для самой широкой либерализации для значительного числа самых продвинутых представителей страны, но с другой стороны, в результате значительно снижается вероятность того, что эти самые наиболее продвинутые граждане захотят приложить усилия и внести свой личный вклад в дело модернизации социального пространства в собственной стране.

Наконец, есть еще полфеномена, который располагается где-то между 3-м и 4-м. Заключается он в том, что, несмотря на все недостатки нынешней системы социальных и политических отношений, у нее есть свои сторонники, которые накопились за примерно 20 лет ее существования. Речь идет не только об элите и близких к ней людях. Даже те, кто ничего не выигрывает от социального контракта, способствуют сохранению нынешней системы отношений. Свидетельством тому, на мой взгляд, может служить обращение группы лиц из подмосковного Воскресенска к президенту Медведеву в июне прошлого года. Учителя, которые были членами избирательных комиссий во время муниципальных выборов октября 2009 года, оказались в центре расследования о фальсификации результатов этих выборов. По их собственному признанию, они действительно участвовали в этой фальсификации. Но в своем письме учителя просили Медведева не устранить допущенное нарушение, а вмешаться с тем, чтобы избавить их от судебного преследования. Говоря о сотнях тысяч обычных россиян, которые, как и учителя из Воскресенска, помогли сфальсифицировать результаты выборов 2009 года, Сергей Ковалев на «Эхе Москвы» сказал следующее: «Ложь перестала быть средством обмана, ложь теперь – некоторый ритуал. Ритуал верности, патриотизма, если хотите». Возможно, это преувеличение. Вряд ли учителя из Воскресенска действовали, исходя из высокого патриотизма. Более вероятно, что за отказ от сотрудничества им грозили увольнением или, как минимум, уменьшением оплаты. Очевидно, что вместо того, чтобы попытаться защитить свои интересы, сотрудничая с общественными институтами, вроде следствия и правосудия, в деле установления истины, они предпочли искать спасения во лжи.

Если суммировать и пытаться прийти к каким-то выводам, то здесь мы видим два выхода у людей. Мы видим, как попытки искать спасения во лжи, так и выход из физического социума в пользу индивидуальной модернизации, в пользу вхождения в какие-то более виртуальные сферы жизни и собственного развития. И то, и другое, на мой взгляд, является отказом от труднейшей задачи формирования пространства общей ответственности и занятия общим и общественным достоянием. Эта проблема, которую, конечно, усугубляет поведение власти, но в которой власть сама по себе не исключительно виновата и за которую в итоге расплатится общество. Спасибо.

Александр АУЗАН: Дорогие коллеги, у меня, думаю, как и у многих в зале, противоречивое ощущение. Как гражданин я скорблю, как исследователь ликую, потому что картина, которая появляется перед глазами, из первого доклада, затем из второго, показывает, что зеркало, похоже, работает. Вспоминается, правда, немедленно Виктор Шендерович, который дополнил известную фразу и сказал, что «человек – это звучит гордо, но выглядит отвратительно». Если позволите, двинемся дальше, посмотрим, что получится. Игорь Валерьевич, пожалуйста.

Игорь Валерьевич АВЕРКИЕВ,
председатель Пермской гражданской палаты, член правления Пермского регионального правозащитного центра:

Я не знаю, что получится.

Какое сейчас изысканное мазохистское удовольствие мы получали, слушая коллегу Грина. Улыбка не сходила с уст. Приятно, привычно приятно слушать о том, как мы вообще не удались ни в чем. Это ни в коем случае не претензия. Я продолжу про это же, но сначала одна констатация. Очень важно, по-моему, не упустить из речи коллеги Грина один очень эвристичный тезис – модернизация в России, это, прежде всего индивидуальная модернизация. Я бы даже сказал модернизация в России – это частное дело отдельных людей, пусть даже и очень многих. Ну, ладно.

Так вот. Что меня просто бесит и раздражает в последние годы, так это такое непреодолимое расхождение у нас между мыслями об обществе и общественной практикой. То есть страна живет в состоянии очевидного – невероятного. Мы всё правильно понимаем про наше общество и власть, правильно оцениваем их сущность и возможности, но к практике это наше правильное понимание не имеет никакого отношения. Вот и сегодня: мы говорим массу верных вещей о сегодняшнем политическом режиме в России и более или менее согласны друг с другом, оценивая этот режим. Но при этом, всё равно кто-нибудь спросит: «А как там “Яблоко”»? Ну, то есть, это я о чем? Ведь вроде бы все мы знаем, что в стране правит консервативный консенсус, постоянно говорим о том, что политическое публичное пространство зачищено, подавляющее большинство сидящих здесь считают путинско-медведевский режим авторитарным и при этом все равно поднимают руки и спрашивают: «А как там “Яблоко”»? Какое «Яблоко»? Какой смысл думать о нём и интересоваться его судьбой, если у нас авторитарный режим, базирующийся на консервативном консенсусе? Или кто-то серьёзно считает, что при этом режиме и этом консенсусе можно как-то так исхитриться, что это «Яблоко» на каких-то ближайших выборах может получить вожделенные семь, или сколько там, процентов? Получается, наши правильные мысли – это одно, а в жизни всё равно должно править чудо и высшая справедливость. Зачем это все? Все ж понимают, что происходит.

Второй самый простой пример. Люди, которые думают немножко о России, понимают, что ценностный комплекс, который упаковывается в термин «гражданское общество», в России ничего не значит. Он не стал автохтонным, не укоренился, не вошёл в ценностный пакет нации. Среди большинства российского населения все это ничего не значит. И, тем не менее, прогнозируя действительность, мы и власть исходим из «гражданского общества», как реально достижимого результата, как поля реальной деятельности. В то время как «гражданское общество» у нас очень простое: в любом уголке России встанет заслуженная женщина-активистка и скажет: «вот мы тут гражданским обществом собрались и решили» – вот это у нас и есть «гражданское общество», не более того.

Про неопределенность. Это всего лишь, по-моему, точка зрения. На самом деле, жизнь у нас потрясающе определена сегодня. Почему возникает ощущение неопределенности? Потому что мы смотрим на все и не понимаем, в какую же сторону будет общество развиваться? Отсюда возникает ощущение неопределенности, мы не понимаем, куда мы идем. А мы никуда не идем, и это нормально, мы осваиваем себя новых. Лет пять назад Россия впервые за 20 лет обрела качественную определенность. Сегодня мы имеем дело с реально новой Россией. Не с советской, не с постсоветской, а с новой Россией. Она уже есть. Новые институты, не те, которые объявлены и не те, которые хочется, а те которые реально состоялись, сами себя уже воспроизводят, не дают устояться другим, потому что прочны. Заключены все конвенции, необходимые для жизни общества. Если языком Александра [Аузана] говорить, новый общественный договор заключен был 5-6 лет назад. Есть все необходимые общественные конвенции: о допустимой эксплуатации, о допустимом произволе, о допустимой свободе между верхами и низами. Все понимают, что друг от друга ждать: власть знает, что ждать от народа, народ знает, что ждать от власти. У нас реально состоявшаяся новая Россия. Она нам не нравится, но она факт, феномен. Не советский, не постсоветский, не западный, а российский. И вот из этого, по-моему, и надо исходить. А над нами все ещё довлеет реформаторская идеология бесконечного изменения, прогрессорства. Оно не может быть бесконечным. Нам не нравится эта Россия, но это реальная, настоящая устойчивая внутри себя Россия. То есть это все, по-моему, очень важно, и все должно исходить именно из этого.

Затем. Очень важное было здесь выступление нашей коллеги из Калининграда, не знаю, заметили вы или нет. Все мы гордимся тем, что у нас есть Калининград – регион бесконечного протестизма, очень протестный регион. Но при этом она совершенно четко и, по-моему, совершенно правильно сказала, с некоторым сожалением, что это не правый и не либеральный протест, это протест центристский и левый. Я бы сказал традиционалистский. И это действительно так. Если наши люди рискуют выступать массово и публично, то не за демократию и права человека. Сколько можно этого не замечать.

Так вот, мне кажется, всем нам нужно как-то научиться без трагедии и сугубо практически воспринимать совершенно очевидные, простые, но не приятные для нас вещи, и из них исходить в своих ежедневных делах и планах. Я только о двух таких вещах скажу, для меня очень важных.

Знаете, мы ведь на самом деле особая страна. Вот просто на самом деле очень особенная и с Востока глядя и с Запада и с Юга.

Историки знают, у нас был абсолютизм, как и в странах Западной Европы. Но все знают, что у нас был совершенно особый абсолютизм. Их абсолютизм строился в странах с поголовно свободным населением, а у нас – с поголовно крепостным. Разница есть? Существенная разница. У нас был совершенно свой особенный капитализм – кому положено это тоже понимают. Как можно считать 70 лет советской власти извращением человеческой сущности? Что это за извращение такое на 70 лет и с пятью поколениями внутри. То есть, мы реально и всегда доказываем свою особость. Речь не о том, что у нас не работают общечеловеческие законы. Все работают. Законы рынка, конкуренция – всё у нас работает. Но это как с законом тяготения. Вот он работает всегда и везде. Но тело, падающее в воздухе и тонущее в воде, физически ведет себя совершенно по-разному. То же самое у нас: все законы, попадая на нашу почву, работают, но рождают то, что может родить эта почва – ананасы на ней не всходят, но законы ботаники работают как везде. Мы, действительно, особые, и это означает, что у нас никогда не будет гражданского общества, как во Франции и Америке. Какое-то может быть будет, но не как у них. Сколько можно говорить о Швейцарии, о том, как мы любим ее опыт, или почему мы не Финляндия? Потому что мы не Финляндия, и все, и не надо ставить перед собой эти цели. Просто не надо ставить. Нужно понять, какие цели можно ставить на этой земле. Такая простая вещь.

Про реформаторство я уже чуть-чуть говорил, тоже очень важно. Мы постоянно считаем, что каждый год – это есть год по пути каких-то реформ. Если следующий год будет без реформ, значит, мы его как бы профукали. А население и страна, не смотря на всю свою недоделанность, от реформ устали и не воспринимают их, а у власти и у нас всё ещё какой-то реформаторский раж: дескать, то ещё не доделали, это ещё переделывать. А страна не знает, что она не доделана, она считает, что и так сойдёт, да и отдохнуть хочет, а ей не дают. И это не плохо и не хорошо. Это просто некоторый факт жизни, который нельзя игнорировать.

При этом мы страдаем, теперь я говорю «мы», имея в виду тех, кто присутствует здесь, мы страдаем той же болезнью, что и наша власть. Действительно, власть в России испокон веку – «единственный европеец». Позиция российской власти – это вечная позиция такого государственно-прогрессорского патернализма: наша власть всегда лучше знает, что нужно населению. Всегда и априорно. Так вот, мы-то ведь, либеральная интеллигенция, свободомыслящие люди, находимся в той же самой прогрессорско-патерналистской позиции к нашему населению. Мы тоже прогрессоры в своей стране, те же «единственные европейцы», мы тоже лучше населения знаем, что населению нужно – ему нужны права человека, гражданское общество и так далее. У него мы не спросили, мы заранее, как и государство, заранее знаем, что населению нужно. И точно так же пытаемся по этому поводу с населением что-то делать, экспериментировать на нём. Другое дело, что у государства есть ресурс для экспериментов, а у нас его нету, в этом только и разница.

Из всех наших особенностей одна – самая очевидная. В нашей стране во всем доминирует государство. Реально. В этом наша особенность сегодня и, видимо, на какую-то среднесрочную перспективу. Во всех секторах – в экономике, гражданском секторе, политике, хоть где. Ну, пример, близкий к нам. Здесь много бывших или сегодняшних правозащитников. Классика правозащитного жанра 10 лет назад – это защита прав заключенных, это общественные приемные по всей России, где просто бедных юридически консультировали, называя это «защитой прав человека» и это работа с сиротами, их гуманитарная защита. Сегодня защита прав заключенных, общественные приемные, защита сирот – абсолютно огосударствленные сферы. Те, кто здесь сидят, они все это знают. И не то что бы государство эти сферы у нас отобрало – просто без него никак. И мы, скрепя сердце, ему отдаёмся, презирая его (это я и про себя) или, даже, ненавидя. Сегодня государство берет на себя функцию антисталинизма, антифашизма, и не то что отбирает, а естественным образом, и с нашего в общем-то согласия, становится основным игроком на этих ещё недавно сугубо гражданских полях. Вот большинство из нас, здесь сидящих, сегодня так или иначе, будучи гражданскими активистами, либералами-демократами, функционируем в рамках государственных программ, грантовых линий, всяких госзаказов и т. п. Какими разгражданскими и оппозиционными многие из нас ни будь, но большую часть профессионального времени многие из этих многих проводят делая что-либо в рамках какой-то государственной политики, программ, проектов и прочего. Негосударственного в гражданском всё меньше и меньше. Это факт, отрицать его не может никто, кто хоть какое-то общественное благо пытается создавать в нашей стране. Ну, и так далее.

Следующее, что очень, по-моему, важно. Средний класс. Вот что для меня очевидно, в чем стабилизация сегодняшнего общества в отношении этой категории, этого феномена. В том, что средний класс, а он есть, безусловно, не стал в России социальным большинством. То есть тем слоем, который определяет общественные ценности в этой стране. Национальные ценности определяет. Вот, средний класс везде – формально в меньшинстве, но в западных странах он реально определяет весь ценностный блок всего общества. Средний класс наравне с элитами определяет национальную повестку: и экономическую, и политическую, и прочую. Он оппонирует элитам от имени общества и потому он – это самое «социальное большинство». В нашей стране это не так и, видимо, еще долго так не будет. Более того, есть подозрение, что средний класс – это, скорее, некая флуктуация в развитии человечества, чем жесткая необходимость, но это долгий и специальный разговор. Так вот, средний класс у нас есть, но не он определяет российские ценности и образ жизни, не он диктует обществу, каким ему быть, и это действительно так. Поэтому бесполезно говорить с населением на языке среднего класса, чем мы постоянно занимаемся. То есть опять про демократию, права человека, толерантность и так далее. Иной язык нужен, при этом я не говорю, что нету потребности и необходимости говорить с людьми и с самим собой о свободе и справедливости, но эти сверхценности существуют не только в среднеклассовом мировоззрении, не только в либерально-демократическом. И так далее.

И еще две вещи. Либерально-демократическая парадигма, как и все, что связано со средним классом, у нас так и не прижилась, и я бы не сказал, что это катастрофа. «Либерально-демократичное» – это всего лишь точка зрения, всего лишь способ мировидения и миропрогнозирования, но не более того. Этих способов может быть много. Здесь нет жесткой предопределённости. Вопрос для нас лишь в том, что, если говорить с людьми о свободе, но не на языке «либерти», то на каком тогда языке говорить? Вот в этом проблема. Там есть всякие соображения по этому поводу, но, в общем, сложно.

Здесь говорили про стабильность режима, он действительно очень стабилен, ну, про нефть я уже не говорю, но нефть – это на самом деле сверхважно. Я ни в коем случае не экономист, даже в страшном сне мне это присниться не может, но я тут узнал, что в средней заработной плате мы сравнялись и даже обогнали Португалию. При этом я знаю, где-то читал, что у нас по-прежнему, как в советское время, совокупная производительность труда – где-то одна четвертая от американской. Обратите внимание, ничего не изменилось. Строй новый, а производительность труда та же, что в Советском Союзе – фундамент страны не меняется. Так вот, я думаю, что в Португалии зарплата как у нас, а производительность труда как минимум, в два раза выше, чем у нас, а дельта откуда тогда берется? Зарплата такая же, а работают они эффективней, чем мы, в два раза. Понятно, откуда – просто нефть. То есть, как мы режим наш ни ругаем, но он все-таки делиться с обществом умеет – капелька нефти «общенародной рентой» доходит до каждого киоска, в конечном счете. И все это понимают. «Нефтехалява» – это основа нашего консервативного консенсуса.

И самое последнее – про тандемократию, про наш дуумвират, и так далее.

Александр АУЗАН: Вот сейчас прервешь человека, скажет – «политический мотив».

Игорь АВЕРКИЕВ: Да, да, всё. По-моему мы нащупали всей страной вместе с ними очень такой, важный для России феномен. Вспоминая двух консулов в Риме, двух спартанских царей и так далее, я думаю, что дуумвират имеет смысл, может быть, закрепить. То есть, они, думаю, сами до этого додумаются – все последующие президентские выборы партии выдвигают всегда двоих – президента и премьер-министра. Один – для гопников, другой – для ботаников. (Смех). По другой версии добрый и злой следователь. Замечательно. Или по каким-то другим основаниям. Главное, сугубо по-российски: и позиции разные, и интересные конфликты с противоречиями, и, одновременно, какие-то гарантии единства, «соборности на двоих» любой ценой. Это, может быть, и смешно, но, на самом деле, я думаю, это очень серьезная находка, и она может работать не один срок и не только с этими персонажами. Поскольку другой реальной многопартийности у нас пока не получается, а хоть какой-то значимый плюрализм нужен. Спасибо.

Общая дискуссия

Александр АУЗАН: Еще вопросы? Пожалуйста.

Алла ГЕРБЕР: Господин Аверкиев, если вспомнить знаменитые слова из «Айболита-66», помните – «это очень хорошо, что сейчас нам плохо». Именно это Вы имели в виду, или я Вас неправильно поняла?

Игорь АВЕРКИЕВ: Нет, я, конечно, не это имею в виду. Я думаю, что значительной части наших сограждан, если не большинству, не так плохо, как мы о них думаем. Вернее, не так плохо, как мы думаем, что они думают.

Альберт ЛУРЬЕ: Когда Вы говорите об автохтонной России, о том, что здесь никогда не будет гражданского общества и т. д., я логику Вашу понимаю, только я не понимаю той исходной позиции, из которой вы развиваете свою логику. О чем я хочу сказать? Вы говорите, что то, что есть, то и есть, и оно хорошо для России. Так Вы из этого исходите и это потом доказываете. Точно так же вы исходите из того, что в России никогда не может быть гражданского общества, и потом это доказываете. Непонятна мне Ваша позиция.

Александр АУЗАН: Это был не вопрос, это было утверждение. Можно мне тогда это дополнить вопросом «не так ли»?

Игорь АВЕРКИЕВ: Не так. Да нет, конечно же. Я понимаю, что мой пафос был таков, что позволяет предположить именно такое моё отношение к своей стране. Да нет, конечно! Я считаю, что это ненормально быть такой стране в наше время с точки зрения моих ценностей. Но это реальная, устойчивая Россия, и я не могу не считаться с тем, что у меня такая страна. И поэтому программировать свои действия я должен не только из своих идеалов, но и из вот этого реального состояния России, которое таково, каково оно есть. Да, и я не говорил, что не будет никогда гражданского общества, я имел в виду, что не будет этого классического, в значительной степени выдуманного нами гражданского общества, которое мы сегодня моделируем, наблюдая либо англосаксонские страны, либо скандинавские и т. д. Кстати сказать, гражданское общество себя проявляет по-разному. Например, в способности части населения, не связанного с властью, мыслить и выступать в общественных интересах, когда не только государство думает о судьбе нации, когда возникают пять наглых человек, которые тоже серьёзно и практически начинают думать о судьбе нации. Вот тогда возникает гражданское общество. И это не обязательно в гражданских организациях должно происходить.

Александр АУЗАН: Коллеги, переходим к обсуждению. У нас были люди, которые заранее электронно записались, но я не вижу их в зале. Присутствует ли Никита Кричевский и Александр Краснов? Нет. Тогда у нас всего-навсего пять записавшихся. Борис Дубин, далее Светлана Маковецкая. Пожалуйста.

Борис Владимирович ДУБИН,
руководитель отдела социально-политических исследований Левада-Центра:

Я в максимальной степени отзовусь, пожалуй, на то, что говорил Сэм Грин. Это мне чрезвычайно близко, ну, по крайней мере, в трех четвертях сказанного, но вот одну четверть, а именно первую, я хотел бы для себя уточнить, потому что для меня главным в нынешней сессии как раз является понятие неопределенности. Очень коротко, поскольку три минуты. Я думаю, что определенность для большинства российских людей – вещь экстраординарная и нежелательная, поскольку она всегда исходит от власти, всегда делается в интересах власти, и всегда приносит много неприятностей населению. Поэтому, если говорить в целом, и судя по тем данным, которые мы имеем как полевые социологи, большая часть населения России скорее за неопределенность. Но выход из этой неопределенности для каждого россиянина, для его семьи, а мыслит сегодняшний россиянин именно такими категориями – «я и моя семья», состоит в том, что, «не знаю, как другие, а я свои проблемы решу». Со своей неопределенностью я справлюсь. А вы там… делайте, как хотите. Поэтому неопределенности, но неопределенности конструктивной, что важно, в России противостоит неуниверсализм отношений. Опять-таки, конструктивный, принципиальный неуниверсализм. Для россиянина, причем почти независимо от статуса и политических возможностей, всегда важна возможность выйти в персонифицированные отношения. Не универсальные, не правовые и т.д. Поэтому получается такая конфигурация. С одной стороны, неопределенность, с другой стороны, неуниверсализм, и с третьей стороны, то, о чем во многом говорил Лев Гудков, особенно свое первое большинство характеризуя, а именно – для большинства россиян (кстати, мы видим это хорошо на ответах россиян об отношении к делу Ходорковского и к его фигурантам) работают два механизма. Первый механизм – «я не могу ни на что влиять», поэтому не буду вмешиваться, в другом случае, я это уже говорил, наша формула не «государство – это я», а «государство – это не я». Вот это принципиально. И второй ход, очень важный – «все они там хороши». С помощью «все они там хороши» плюс «я ни на что не могу повлиять», это большинство остается в стороне, далее решая в неуниверсальном порядке свои частные проблемы в условиях общей неопределенности. Тем самым достигается некоторый порядок, я бы его не назвал стабильным, а как раз здесь бы согласился с Сэмом Грином: он силен именно стремлением к неподвижности. Не к стабильности, потому что стабильность подразумевает усилия человека по поддержанию этой стабильности, а здесь усилия тратятся только на то, чтобы остаться неподвижными. Если помните пассаж из «Алисы в стране чудес», где королева говорит, что у нас, чтобы стоять на месте, надо бежать со страшной силой, а уж если ты еще хочешь куда-то добежать, ну так тогда надо… Вот, я бы сказал, что логика пространства и социального времени в России, скорее, такая. Это поправка или добавка к очень интересному, насыщенному и точному, по- моему, выступлению Сэма. Спасибо.

Александр АУЗАН: Спасибо.

Артём Владимирович РЫСЕНКОВ,
руководитель общественного проекта «Новая философия»:

Уважаемые коллеги!

Предлагаю всем вспомнить недавнее прошлое. В 1991 году, разрушив старую социалистическую систему, мы совершили страшную ошибку – за неимением никаких новых разумных предложений, мы вернулись в уже пройденную политическую формацию – в капитализм. При этом капитализм, как система, имеет 2 огромных недостатка: во-первых, он подразумевает возможность эксплуатации одних людей другими, а, во-вторых, он подразумевает возможность существования одних людей за счет прав и свобод других. А это означает, что капитализм никогда не приведет к построению достойного гражданского общества.

То, что нынешняя система когда-нибудь рухнет, не секрет ни для кого. Когда пойдет смена политического курса страны, мы не вернемся ни в социализм, потому что сыты им по горло за 70 лет, мы не вернемся и в капитализм, потому что он ограбил страну и его жителей еще хлеще, чем социализм. И тогда при выборе нового курса страны, скорее всего, люди пойдут за теми, кто пообещает стабильность и наведение порядка. Но давно известно, что самые крепкие стабильность и порядок несут военные диктаторы и фашисты. Вероятность того, что после смены нынешней системы мы можем оказаться в военной диктатуре или в фашизме – очень велика. И это есть очень страшно на сегодняшний день.

Вопрос: «а есть ли выход для России»? Выход есть – «социогуманизм». Сегодня я хотел немного рассказать о том, что есть социогуманизм как новая политическая формация и что такое «Новая философия» как теория и практика построения социогуманитарного государства. Но 3 дня назад произошло событие, которое потрясло меня как гражданина и очень сильно испугало. Это акт бездумной, ничем необъяснимой агрессии Европейского мира против всего мусульманского мира, то есть нападение французских истребителей на Ливию. Я уверяю Вас, что ни 5, ни 15, ни даже 30-го сентября 1939 года тогдашние историки еще не предполагали о том, что уже во всю идет Вторая мировая война. Я утверждаю, что вероятность того, что впоследствии будущие историки именно дату 19 марта 2011 года назовут днем начала Третьей мировой войны – огромна!

Теперь я бы хотел обратиться к адвокатам Михаила Ходорковского, ведь это же «Ходорковские чтения». На прошлых чтениях я уже говорил Вам, но так и не был услышан, сегодня повторюсь: существует методика вызволения Вашего клиента. Она не очень стандартна и довольно сложна, но она есть. Я хочу, чтобы было понимание, что у Михаила осталось совсем немного времени. Как только власть не сможет более исполнять свои обязанности и начнет рушиться, первое, что она сделает – начнет уничтожать всех тех, кто может помочь ей упасть. И Ходорковский – первый в этом списке. Поэтому если я не угадал с началом Третьей мировой войны, о чем я молю Бога, то у Вашего клиента есть еще 2-3 года, если угадал – у него всего год с копеечками.

В завершение я хотел бы сказать, что в отрицании или ругании прошлого нет будущего. Будущего так же нет в том, чтобы сместить нынешних руководителей страны, поставить на их место новых и потом мелким ремонтом и штукатуркой путаться реанимировать нынешнюю систему. Будущее есть только в построении будущего, построении общества в новой политической формации – «социогуманизм». Поэтому я призываю всех обратить внимание на «Новую философию» как теорию и практику построения социогуманитарного общества.

И последнее. Друзья. Заканчивая свое выступление сегодня я бы хотел пожелать Вам… всем нам… самого важного, того, по сравнению с чем меркнет все остальное, эта избитая фраза: «Мир во всем мире».

Александр АУЗАН: Евгений Григорьевич, прошу вас.

Евгений Григорьевич ЯСИН,
доктор экономических наук, профессор, научный руководитель Высшей школы экономики:

Я, во-первых, хочу выразить благодарность всем выступавшим, потому что, признаюсь, я получил редкостное интеллектуальное удовольствие от выступлений всех ораторов. Прежде всего, может быть, я отстал от жизни и мало читаю, но там было действительно много пищи для размышлений. Я просто очень коротко хочу поделиться своими соображениями по этому поводу. В особенности по поводу выступления Игоря Аверкиева, потому что он нарисовал такую картину, я его очень хорошо понимаю, потому что, то, что мы видим, и то, что мы пытаемся представить себе, как это может измениться, вызывает очень большие сомнения. Потому что мы попали, есть такое понятие, в квазистационарное равновесие. И с какой стороны ни смотрите, непонятно, как из него выбраться, переменить ситуацию. Это вообще не входит в круг представлений нормального человека, потому что это выходит за пределы его жизни, его пространства и т. д., и т. п. Но в то же время я бы хотел просто представить свое мнение о том, что мои коллеги, я бы сказал, сверстники, люди моего возраста, которые здесь выступали с вопросами, они как раз каждый говорил в таком смысле, что мы не хотим с вами соглашаться, мы вам задаем вопросы, на которые вы не сможете ответить, а у нас ответы есть. Я хочу не задавать вопросы, я хочу сказать, что есть другие картины мира. Вот я просто предлагаю посмотреть на это с такой точки зрения, поддерживая Сатарова. В жизни все меняется. Это не зависит от того, хотим мы, не хотим, в хорошем направлении, в плохом, но меняется. Какие-то вещи сохраняются, отражая особенности развития той или иной страны. Ну, например, русский национальный характер. Я прочитал некоторое время назад книгу Татьяны Ивановны Заславской, в которой она выделила семь черт русского национального характера. Я попытался проанализировать. Из этих семи, ну, там, понятно, можно еще много добавить, но она считает их главными, я не буду перечислять, из них два свойства относятся к вещам объективным…

Александр АУЗАН: Евгений Григоревич, вы сказали – Татьяна Ивановна Заславская, или вы имели в виду работу Касьяновой «Русский национальный характер»?

Евгений ЯСИН: Нет, Заславская, Татьяна Ивановна Заславская. Эта книга ее, по-моему «Трансформации российского общества», я не помню, как она называется. Она вышла года два или три тому назад. Из того списка, который она выделила, два – это те, которые относятся к объективным. Это большое пространство и это сложный климат. Остальные пять – это те черты нашего национального характера, которые вызваны давящим влиянием государства. Начиная с Ивана III, или еще раньше. Я утверждаю, что проблемы в значительной степени заключаются в этом наследии. А когда вы говорите, что оглядываться назад – это вообще бессмысленно, в каком-то смысле вы правы, но, с другой стороны, если вы становитесь на почву, предположим, институциональной теории, то корни того, что мы имеем сегодня, лежат там, и институты, они сложились веками, что делать, они мотивируют наши поступки сегодня. Нам кажется, что испокон веку, а это вовсе не испокон веку. Сейчас в мире всюду идет довольно жесткое столкновение современности и традиционализма. Модерн представлен в основном в европейской культуре с присоединившейся Японией, а с другой стороны, есть другие страны, в том числе страны ислама и Россия. Вопрос заключается в том, что та ситуация, которую вы обрисовали, она все равно рухнет. Как экономист я могу сказать: она долго не продержится. Поэтому принимать статус кво, соглашаться и к ней приспосабливаться я лично не готов.

Александр АУЗАН: Одну минуту. Мариэтта Омаровна, и одну минуту Алексей Георгиевич. Действительно по одной минуте, коллеги.

Мариэтта Омаровна ЧУДАКОВА,
доктор филологических наук, писатель, публицист:

Я совершенно согласна с Евгением Григорьевичем [Ясиным], что сегодня редкостно интеллектуально насыщенная у нас сессия, и массу дает материала для размышлений. Но мне каже5тся, что уже все, что можно сказать о нынешнем состоянии российского общества – уходит ли оно корнями куда-то, или не уходит – уже про это все сказано, самое умное, что только можно сказать. Почти со всем можно согласиться. Теперь остался только один маленький вопрос: можно ли что-то сделать.

Предположим, что невозможно ничего сделать уже с нашими взрослыми людьми. Но, наверное, можно поработать и сформировать какое- то заделье – чтобы через десять лет было что-то другое. Нужно некие педагогические, психологические практики разработать в широком масштабе. Учителя и Министерство образования их, похоже, разрабатывать не могут. Значит, наверное, их должны разрабатывать вменяемое общество.

Мне кажется, если вычленить такие доминантных вещи, которые раньше называли в психологии – не знаю, как сейчас, – динамическими стереотипами, то есть две доминантные вещи в сознании людей наших, которое переходит, естественно, к их детям. Это, во-первых, самосознание песчинки. Недаром у нас Платонова так любят. От песчинки ничего не зависит, поэтому, если я брошу в урну, а не мимо, скомканную газету, то другой-то все равно бросит мусор мимо. И второе – что политика – это то, что совершенно ко мне не относится, поскольку политикой называется то, что не имеет немедленного результата для меня и моей семьи.

Вот если бы мы сумели две эти вещи в сознании людей – неверные, как мы с вами знаем, – каким-то образом разбить в течение ряда лет, то, может быть, мы имели бы другую Россию.

Александр АУЗАН: Алексей Георгиевич, пожалуйста.

Алексей ЛЕВИНСОН,
руководитель отдела социокультурных исследований Аналитического центра Юрия Левады:

Хочу обратить ваше внимание на то, что корпусу либеральных ценностей недавно был устроен экзамен. Едва ли не самая острая социальная критика и выдвижение едва ли не самых радикальных либеральных идей осуществлено неким Дмитрием Медведевым в его обращениях к народу. Впервые со времен гласности эти идеи были тиражированы так, как могут быть тиражированы только слова президента. И что же? Наше агентство проверяло реакцию общества на эти предложения. Она практически нулевая. Кроме согласия с тезисом, что коррупция – это ужасное зло, все остальное никак не принято. Дмитрий Медведев не достиг мобилизации ни широкой публики, ни тех, кто сидит в этом зале.

Событие, которое, скорее всего, будет фокальным и серьезным, это выборы 2012 года – это событие висит в очень интересном ценностном пространстве. Медведевым снова будут брошены на стол либеральные ценности как единственное, что есть у этого претендента, чтобы что-нибудь попытаться получить. Но, можно уже сегодня утверждать, что вся та поддержка, которую он будет иметь, будет ему предоставлена не по этой причине. Мне кажется, что нам стоит над этим задуматься.

Заключительное слово панелистов

Александр АУЗАН: Коллеги, тогда переходим к заключительным репликам наших докладчиков. Видимо, тем же порядком пойдем. Лев Дмитриевич начинает, но я просил бы в три-четыре минуты укладываться.

Лев ГУДКОВ,
доктор философских наук, директора Аналитического центра Юрия Левады:

Я бы хотел вернуться к проблеме неопределенности. Вообще говоря, определенность или неопределенность связана с реализацией или нереализацией имеющихся ресурсов и интересов разных групп. В этом смысле, конечно, мы имеем дело с ситуацией очень высокой неопределенности в нашей стране. Я напомню, что за двадцать лет сменились четыре конфигурации политической системы, и трижды сменился состав элит. Это указывает на то, что институциональная структура меняется в разных отношениях, с разной скоростью, и само положение различных групп в этой системе крайне неустойчиво, поскольку оно не обеспечено действительно внегрупповым согласием и взаимодействием. Сегодня ни одна группа в обществе не находится в состоянии устойчивого равновесия, не обеспечены ее интересы и позиции, они не гарантированы ни правовым образом, ни традицией. Поэтому, по крайней мере, в ведущих сферах – сферах власти, сфере бизнеса – все осознают себя временщиками, пребывающими в неустойчивом или подвешенном состоянии. Именно это создает ситуацию очень высокой неопределенности. Старая система не смогла воспроизвестись, а новая система не может утвердиться. И это очень интересная ситуация.

Игорь Валерьевич АВЕРКИЕВ,
председатель Пермской гражданской палаты, член правления Пермского регионального правозащитного центра:

Я все понял, подумал я, про определенность и неопределенность. Мы просто, действительно, о разном говорим. Большинство говоривших здесь о том, что ситуация в России очень неопределенна, как я понимаю, исходили из позиции внешнего наблюдателя. Вот Россия, а вот сверху мы на нее смотрим, и действительно ничего не понимаем, что она будет делать, эта страна, завтра, послезавтра, куда она движется? Конечно, это так. Я же говорил о другом. Об определенности изнутри. Каждый человек в этой стране знает, что ему ждать от милиционера, когда он с ним столкнется. Он знает, что ему ждать от чиновника, когда он с ним столкнется. Он знает, что ему ждать от Государственной думы, от Путина. Власть знает, что ей ждать от населения и так далее, все знают, чего от кого ждать. Вот, например, такой плохой факт: молодежь у нас уезжают из страны. Это плохо? Плохо. Но это уже мощный социальный стереотип. Каждый молодой человек, получающий высшее образование, знает, что ему нужно уезжать. Так принято. И это тоже ситуация определенности, нравится она нам, или нет. Так вот, именно в этом смысле ситуация, безусловно, определённа. Это очень важно. Именно об этом я и говорил, когда описывал эту ситуацию как стабильность.

В отношении того, что Евгений Григорьевич сказал. Любая стабильность, она, безусловно, не вечна. Безусловно. Я понимаю, что это не законсервированное состояние, но социальная стабильность существует по своим правилам. В частности, во время такой стабильности, где все знают, чего от кого ждать, общество существует очень специфическим образом. В частности, во время такой вот стабилизации контрэлиты не заказывают повестку дня. Во время стабильности повестку дня заказывают исключительно элиты. То есть мы с вами вот в этой ситуации ничего не заказываем. Более того, сидящие здесь люди, скажем так, либеральная интеллигенция, мы – контрэлита прошлого этапа. Новая контрэлита только формируется. То есть те, кто вот эту самую стабильность потом будет опрокидывать, они здесь не сидят, мы их пока еще назвать не можем, они не наименованы даже. И это есть ситуация этой самой стабильности. Старая контрэлита ничего не значит, ситуацию и повестку дня контролируют реальные элиты, и нам нужно понять, что нам делать как «прошлым» вот в тех будущих повестках, которые будут определять формирующиеся будущие контрэлиты.

И еще. Отвечаю Борису Дубину. У меня большая проблема с социологией, с социологами, с их наукой. Серьезно большая проблема, то есть, я знаю, что большинство соцопросов, которые исследуют наш российский абсентеизм, например, скажут, что люди не ходят на выборы, потому что считают, что «мы ни на что не влияем». «Мы не ходим, потому что мы разочаровались». Мой опыт говорит о другом, в частности, опыт полуторалетней кампании за сохранение прямых выборов: человек не хочет ни на что влиять. И в порядке экзистенциального оправдания всем объясняет, что «я ни на что не влияю» – ему как бы важно ни на что не влиять. Такая вот «социология оправдания». Вот почему об этом социологи не говорят? Почему вы только о ничего не значащей поверхности человеческого сознания нам рассказываете? Поэтому среди своих я говорю: если начинаем серьезный разговор, то данные социометрии аргументом быть не могут. Ну, нет такого инструмента, который позволил бы отличить в каждом конкретном случае то, что человек делает, думает, считает необходимым думать, и считает необходимым говорить на социологическом опросе. Понятно, есть сложные инструменты, позволяющие с третьего слоя хоть какую-то информацию выудить, но с четвертого – никогда. Интуиция сегодня важнее в некоторых вопросах.

И самое последнее – коллеге Сатарову. Если мы считаем, что гражданское общество – это самоорганизованность прежде всего граждан, не властная, не элитная, а низовая самоорганизованность, то мы должны четко понимать, что многие публичные практики, которые мы сегодня считаем гражданскими практиками, на самом деле – досуговые практики. Вот это очень важно понимать. Очень многое, чему мы хлопаем в ладоши, и говорим – вот какой там флэшмоб замечательный или еще что-нибудь такое – то, как правило, это досуговые практики или специфические социальные, но не связанные с защитой общественных интересов, гражданской позицией и прочим. И когда молодежь вышла к вам сюда на Манежную площадь, я чуть-чуть общаюсь в этой среде и я знаю, что это – пубертатные досуговые практики с флёром инициации. Для инициации и сброса подростковой агрессивности в традиционных обществах существовали специальные социальные технологии. У нас была армия с всеобщей воинской повинностью – подростки в казармах поголовно проходили и инициацию, и социализацию, и избыток адреналина утилизировали. Еще раньше были всякие там войны, охота, массовые уличные драки, в Спарте подростков заставляли рыскать по горам и убивать илотов, подростков-массаи – львов и так далее. А у нас некуда подростку со своими гормонами податься – вот и развлекаются на площадях, кстати? не только у нас. Именно поэтому у таких практик не может быть серьёзной политической подоплёки и проектной упёртости. Использовать их конечно могут, но серьёзно использовать их могут только мощные тоталитарные силы, а таковых у нас нет. О чём, кстати, свидетельствуют и бесконечные провалы Кремля с «нашистами» и прочим. Спасибо.

Александр АУЗАН: Уважаемые коллеги! Когда закончилась предыдущая сессия, я издали почтительно поздравил Машу Липман с успехом, а сам думал, вот, вызов возник. У меня такое ощущение, что панель с вызовом справилась, поэтому я хочу присоединиться к уважаемому учителю Евгению Григорьевичу и попросить вас поблагодарить всех участников.

Если позволите, пара заключительных замечаний. Первое. Мне кажется, мы стоим перед опасностью. Знаете, какой? У Вернера Зомбарта была работа про Карла Маркса, где он объяснял, что Карл Маркс страшно мучился, поскольку это первый человек, который понял капитализм. Он не мог его ненавидеть, он его любил, он его ласкал. У меня ощущение, что мы находимся сейчас в точке, когда – не сегодня, а последнюю пару лет, –прогрессирует процесс понимания устройства той системы, в которой мы живем. И мы начинаем наслаждаться тем, как она органично устроена … Зомбарт поэтому и говорил, что периодически Маркс восклицал: «Но он должен быть уничтожен», – явно в глубине души считая иное. У нас возникает естественное для интеллектуального пиршества ощущение возникающей гармонии.

Второй момент. Насколько это все действительно устойчиво? Я благодарен коллегам, они, действительно, и мои представления пополнили, я соглашаюсь с Сэмом Грином, что договор, консервативный консенсус устроен совершенно не только в обмене стабильности на лояльность, благосостояние, там есть автономность людей, а степеней свободы много, все свободы сохранены, кроме политической, и поддерживаются, но, понимаете, главный вопрос – сколько это может просуществовать, вот эта конструкция. И я пришел к выводу – да, она может очень долго существовать, если мы предположим наличие еще одного договора, знаете какого? С Мефистофелем. Потому что понятно, как это квазистационарное равновесие на самом деле подрывается. Потому что, если пять лет назад уровень, на котором бюджет смыкался, был 80 долларов за баррель, то сейчас он 105 долларов за баррель, потому что идет разрастание расходов. Вот если мы предположим, что есть договор с Мефистофелем, который при проблемах взрывает что-нибудь атомное в Японии и начинает войну на арабском Востоке, совершенно независимо от существования России, в результате чего цена точно поднимается выше этих 105 и доходит до 116, вот тогда да, тогда этот консервативный консенсус страшно устойчив. Интересно, что врагу рода человеческого обещано взамен?

Могу и про выборы сказать, потому что в теории общественного выбора экономисты давно мучились вопросом, зачем западный избиратель ходит на выборы? Он тоже не влияет на результат. Это парадокс. Там есть догадки, но пришли к выводу (профессор Тамбовцев про это бы лучше рассказал), что если это считать потреблением, если он развлекается, когда ходит на выборы, тогда понятно. Это к вопросу о том, где искать выходы? Не в трагической серьезности, а в чем-то ином, когда человек получает кайф от того, что он вступает в политический процесс.

Тема: Россия 2009: природа и ресурсы режима.

В программе конференции три сессии:

— Физиология режима
— Институциональные особенности режима
— Общество и режим: ресурсы и запасы прочности

Формат Чтений: короткие импульс-доклады и обмен мнениями между приглашенными участниками в режиме круглого стола.

В работе форума примут участие: А.А. Аузан — президент Института национального проекта “Общественный договор», Т.Е. Ворожейкина — независимый исследователь, Е.Ш. Гонтмахер — руководитель Центра социальной политики Института экономики РАН, Л.Д. Гудков – директор Аналитического центра Юрия Левады, С.М. Гуриев — ректор Российской экономической школы, М.А. Липман — главный редактор журнала “Pro et Contra”, С.А. Пашин — профессором Государственного университета «Высшая школа экономики», федеральный судья в отставке, А.Б. Рогинский — Международный Мемориал, председатель Правления, К.Ю. Рогов — политический обозреватель, сотрудник Института экономики переходного периода, Г.А. Сатаров — президент фонда “Информатика для демократии”, Л.Ф. Шевцова, ведущий научный сотрудник Московского центра Карнеги, Е.Г. Ясин — президент Фонда “Либеральная миссия” и другие.

Конференцию проводят:
• Международное историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал»,
• Институт национального проекта “Общественный договор”,
• Фонд “Информатика для демократии”.

Время и место проведения конференции: 8 декабря 2009 года с 10.00 до 18.00 в гостинице «Редиссон-Славянская» (ул. Бережковская, д.2, проезд до ст.метро «Киевская»), зал “Глинка” (центральный вход в гостиницу и далее – прямо, до конца холла, затем направо в стеклянную дверь. Там гардероб. Далее – на второй этаж).

Последний день аккредитации для прессы – 7 декабря 2009 г. (до 12.00)
Оргкомитет по подготовке Чтений: (495) 650-78-83, e-mail: Daria_sob@mail.ru

«Мы впервые встречаемся в ситуации, когда рядом с нами идет суд над человеком, именем которого названы наши Чтения», — сказал во вступительном слове председатель Правления Международного «Мемориала» Арсений Рогинский. «Многие аспекты происходящего сегодня в стране очевидно связаны с происходящим сегодня в здании Хамовнического суда», — отметил Арсений Рогинский, отметив, как «твердо и достойно» держатся на том суде подсудимые.

Президент Фонда «Либеральная миссия» Евгений Ясин подчеркнул, что «тяжелые проблемы, с которыми мы сталкиваемся в процессе экономического кризиса, связаны как раз с той акцией, которую провели в 2003 году наши власти <нападение на ЮКОС>. И мы в течение длительного времени будем сталкиваться с последствиями этого событиями. И выход из кризиса будет серьезно осложнен, прежде всего, этим обстоятельством».

По мнению Евгения Ясина, процесс в Хамовническом суде «являет собой вполне определенную иллюстрацию в отношении того, как у нас власти относятся к закону». Происходящее в суде, считает Евгений Ясин, и определит ответ на вопрос, что будет править в России – закон, институты или персоны.

Рядом с круглым столом, за которым сидели основные докладчики, стоял один пустой стул. Арсений Рогинский рассказал, что вчера поздно вечером организаторы конференции получили текст от Михаила Ходорковского. В своем обращении к участникам «Чтений» Ходорковский изложил свое видение обсуждаемых на форуме проблем, и сегодня модераторы каждой сессии зачитывают фрагменты из этого обращения. «Таким образом, Михаил Борисович будет участником нашей работы», — объяснил пустой стул Арсений Рогинский.

ВИДЕО Грани-ТВ: IV Ходорковские чтения

С большим интересом читаю ваши публикации, и очень рад, что «Чтения» стали еще одной площадкой обсуждения общественных проблем.

Позволю себе кратко сформулировать свои мысли по обсуждаемым вопросам.

Обсуждая возможность возвращения российской экономики в докризисное состояние, по-моему, важно понять, что мы имеем в виду. Если уровень среднегодовых доходов бюджета и размер ВВП, то возможно. Хотя, конечно, трудно ожидать такого темпа притока иностранных и псевдоиностранных инвестиций, а это – большой кусок «докризисного пирога».

Если мы обсуждаем темпы роста доходов, то в сырьевой парадигме – вряд ли, так как такая динамика роста цен за «90-долларовым рубежом» сомнительна.

Тем более важной становится направленность антикризисных действий власти, которая должна обеспечить, чтобы посткризисное восстановление пошло по иной, инновационной модели. Под ней я понимаю не только высокотехнологическую, но и всякую предпринимательскую активность, позволяющую диверсифицировать экономику на низовом, самом устойчивом уровне.

Для этого, на мой взгляд, необходимы постепенные институциональные изменения, создающие базовые условия для инновационного развития.

Первые шаги: независимость судов, финансовая независимость местного самоуправления. Без этого не обеспечить возможность быстрой и позитивной самоорганизации территориально разобщенного российского общества.

Далее: ограниченная политическая конкуренция и независимость СМИ (речь идет об электронных СМИ). Я умышленно говорю именно об «ограниченной» конкуренции, т.к. предполагать возможность на этом этапе равноценной конкуренции не приходится. Снятие же всех барьеров (включая % и подписные) сломает выстраивание политического пространства. Политически близкие силы должны научиться договариваться, что нам, в России, не свойственно. Нельзя забывать и о риске быстрого развития центробежных тенденций на региональном уровне.

Далее: инвестиции в инфраструктуру под контролем независимых судов, СМИ, политических структур в рамках федеральных и региональных парламентов (необходимо изменение некоторых законов). Причем, во-первых, речь идет об институте парламентских расследований, который, как открытый и более независимый, должен стоять над любым другим тогда, когда речь идет о главном полномочии парламента – расходовании бюджетных средств.

Сегодня структура власти очевидно меняется. Важен вопрос: не произойдет ли реставрация или докуда дойдут изменения? Борьба, хоть и подковерная, но ожесточенная. Предсказать не берусь. Очень интересно, что думают другие люди?

На мой взгляд – необходимость расширения круга элит, участвующих в политическом процессе, назрела. Одна сторона (властная) – сформирована. О качестве можно говорить долго. Вторая («парламентская оппозиция») – деградирует из-за лишения живой подпитки интеллектуалами. Независимая же оппозиция вообще исключена из практического обсуждения стоящих перед страной проблем.

Это сделано властью умышленно, для контроля «политической поляны», но интересы инновационного развития требуют изменения ситуации. Россия не может быть конкурентоспособной, используя даже не 50, а 5-10% своего и без того подорванного интеллекта.

Помимо более широкого вовлечения элит в процесс выработки конкретных решений, нужна живая политическая конкуренция, которая только и позволит взять под контроль коррупцию. Без этого эффективность использования ресурсов страны минимальна.

Пока реально «шарик» катится «вниз». То есть финансируются те, кто обладает большим влиянием (сырьевики), и те, кто способен быстрее и больше «занести». Это никак не могут быть реально инновационные отрасли, только их неконкурентоспособные муляжи, или коррупционно-емкие производства (там, где точный учет затруднен, а капиталовложения – гигантские) типа «ямочного» ремонта дорог.

Оживление общественной активности очевидно, но пока в маргинальных формах, так как организующие элементы последовательно уничтожаются. А неизбежно, — так как темпы роста благосостояния общества будут в лучшем случае невелики. В то же время даже при темпах роста в 2-3% годовых, но при нашем низком общем уровне жизни возникновение локальных напряжений снять нельзя (в «отраслевом» и региональном разрезе). Отсутствие финансовой самостоятельности местной власти усугубляет ситуацию, лишая реагирование оперативности и адекватной обратной связи.

Консолидация общества пока маловероятна, скорее, речь пойдет о возникновении локальных центров кристаллизации по классике «жанра» — ЖКХ, работа, зарплата, борьба с коррупцией чиновничьим произволом на местах плюс «интеллигентская» маргинальная чересполосица по поводу нарушений прав человека и бюрократического идиотизма.

Будут ли массовые выступления против коррупции и произвола чиновников? Не знаю. Возможно ли выйти на такой уровень «абстрагирования» без организующих сил? Есть ли такие силы? Когда и как произойдет слияние процессов, происходящих в «центрах кристаллизации»? Интересно услышать мнения.

От всей души желаю успехов.

М. Ходорковский

28 мая 2009 года в г. Москва состоится конференция «Российские альтернативы» (Четвертые Ходорковские чтения).

Тема: 2009. От стабильности к неопределенности.

Цель: определить меры, необходимые в данной ситуации в данное время, по трем направлениям – экономика, элиты, общество.

В программе конференции три сессии:

• Экономический кризис: возможные меры воздействия
• Состояния элит: способность принять меры
• Состояние общества: способность к коллективным действиям

Чтения проводятся как «мозговой штурм». Принимают участие: И.В. Аверкиев — председатель Пермской гражданской палаты, С.В. Алексашенко — директор по макроэкономическим исследованиям ГУ-ВШЭ, А.А. Аузан — президент Института национального проекта "Общественный договор», М.Н. Афанасьев — директор по стратегиям и аналитике ЦПК «Никколо М», О.В. Буклемишев — главный аналитик компании «МК-аналитика», Т.Е. Ворожейкина — независимый исследователь, Е.Ш. Гонтмахер — руководитель Центра социальной политики Института экономики РАН, С. Грин — член научного совета Московского центра Карнеги, С.М. Гуриев — профессор, ректор РЭШ, М.Г. Делягин — директор Института проблем глобализации, К. Клеман — директор института «Коллективное действие», Ю.Г. Коргунюк — руководитель политологического отдела центра ИНДЕМ, Н.А. Кричевский — профессор Российского государственного социального университета, научный руководитель Института национальной стратегии, М.А. Липман — главный редактор журнала «Pro et Contra», Б.И. Макаренко — председатель правления Центра политических технологий, Д.Б. Орешкин — руководитель аналитической группы «Меркатор», А.Б. Рогинский — Международный Мемориал, председатель Правления, К.Ю. Рогов — политический обозреватель, сотрудник Института экономики переходного периода, Г.А. Сатаров — президент фонда «Информатика для демократии», М.А. Трудолюбов — редактор отдела «Комментарии» газеты «Ведомости», М.Ю. Урнов — председатель Фонда аналитических программ «Экспертиза», Е.Г. Ясин — президент Фонда «Либеральная миссия», И.Е. Ясина — руководитель Клуба региональной журналистики и другие.

Конференцию проводят:
• Международное историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал»,
• Институт национального проекта «Общественный договор»,
• Фонд «Информатика для демократии».

Время и место проведения конференции: 28 мая 2009 года с 10.00 до 18.00 в гостинице «Редиссон-Славянская» (ул. Бережковская, д.2, проезд до ст.метро «Киевская»), зал «Глинка» (центральный вход в гостиницу и далее – прямо, до конца холла, затем направо в стеклянную дверь. Там гардероб. Далее – на второй этаж.)

Дополнительную информацию можно увидеть по адресу http://sites.google.com/site/galenko49/Home («Ходорковские чтения. Навигация по текстам». )

Последний день аккредитации – 25 мая 2009 г. (до 24.00) по адресу: vnzhenja11@rambler.ru , Галенко Валерий Павлович.

Можно по телефону 8916-951-69-04, но желательно по электронной почте.

Для представителей телевизионных каналов обязательно указать перечень вносимого в здание гостиницы оборудования. Таково требование администрации гостиницы.
Кроме того, администрация требует, чтобы съемка проводилась только на территории арендованного помещения.

Регистрация – по служебным удостоверениям с 9.00 до 10.00 в день конференции (стол «Пресса»).

Оргкомитет

С одной стороны, судебная система — это точка опоры в борьбе с нелояльными «силовиками», с другой — единственный способ поэтапной демократизации страны без революционных потрясений. Разъяснять не буду — все это очевидно.

Борьба же с коррупцией — это понятный обществу, легитимный для Запада способ достижения поставленной цели в неизбежном противостоянии. Тоже очевидно. И не только союзникам, но и противникам.

Если же говорить о способах противодействия, то наиболее элементарный и привычный — выхолащивание, превращение в очередную кампанию по повышению зарплат и замене одних взяточников на других. Собственно, что сейчас уже и началось.

В чем наш интерес, и кто это — «мы»?

Думаю, что «мы» — это не левые и не правые, не западники и не славянофилы, а сторонники демократического развития России, становления демократических институтов, включая правовое государство, независимые СМИ, влиятельную оппозицию и т.д. Причем, «мы» — это люди, стремящиеся добиваться своих целей демократическими методами в рамках существующего законодательства.

Теперь о нашем интересе. Он понятен: не дать власти свернуть в наезженную колею борьбы с мелкими взяточниками и замены одних псевдосудей на других при сохранении их системной зависимости.

При чем здесь Чтения? Что они могут привнести?

Во-первых, на мой взгляд, стоило бы еще раз попробовать не на политическом, а на интеллектуальном уровне найти широкий консенсус в рядах оппозиции по некоторым первоочередным шагам, которые стоило бы сделать на пути демократизации страны.

Если такой консенсус окажется приемлемым и для части бюрократии — прекрасно. Значит, эту часть дороги мы сможем пройти вместе.

Во-вторых, можно и нужно было бы расставить точки над «i» в вопросе, какие оппозиционные силы являются демократическими (вне зависимости от их левизны, правизны, западничества или славянофильства и т.д.), а какие — тоталитарными, т.е. еще более неприемлемыми, чем авторитаризм нынешнего режима.

Убежден, что здесь никого нельзя осуждать заочно или на базе возможно неправильно понятых лозунгов. Но тема реального, а не выдуманного водораздела является, на мой взгляд, принципиально важной. И чем более широкий консенсус будет найден по первому вопросу, тем меньше пространства для интеллектуального маневра останется у коррумпированной части бюрократии.

В-третьих, было бы важно четко расставить «репера» для наших и западных интеллектуалов-аналитиков, чтобы сделать абсолютно ясным вопрос: что делает власть реально? Борется с системной, государственной коррупцией и за независимость суда, или опять все свелось к демонстративному, бесполезному «выщипыванию» мелких и средних взяточников, не играющих той самой системообразующей роли, и к замене зависимости суда от одной группировки в исполнительной власти на зависимость от другой.

Такие символы-репера есть. Однако, крайне важно их выявить, обозначив единое понимание, что есть системная коррупция, чем она отличается от бытовых взяток. Почему второе есть следствие первого. Почему с бытовым мздоимством невозможно справиться, не решив проблему «административного ресурса» и «телефонного права» наверху. Что есть «независимость суда», почему простое повышение зарплат судей не решает, а усугубляет проблему его коррумпированности и зависимости.

И, наконец, важно было бы обсудить, каким образом снижение реальной коррупции, повышение независимости суда в наших, российских условиях, демократизирует страну. Ну, или точнее, поможет обществу ее демократизировать. Вот почему в эту тему сейчас надо «упереться» всем честным интеллектуалам и не позволить ее «заболтать». Почему те, кто помогает верхней части коррумпированной бюрократии в очередной раз выскользнуть из-под общественного контроля, из-под подписанных нами международных конвенций о борьбе с коррупцией, из-под наших собственных законов, не просто идут на сделку с совестью, а не могут, не имеют права считать себя патриотами России. Они попросту и очень конкретно продают Родину, продают не абстрактным «врагам», а конкретной, абсолютно космополитичной чиновничьей сволочи, и чем они талантливее, тем их измена страшнее.

Вот мои сегодняшние мысли. Думаю, они сохранят свою актуальность к концу года, т.к. «дорога» неблизкая. Важно понять и договориться о том, что нас объединяет, и по каким вопросам мы можем спорить, не ставя под сомнение уважение и приязнь друг к другу.

Убежден, доля государства в экономике, уровень госрасходов – вопросы вечные и некритичные (если, конечно, их не абсолютизировать, но это умным людям и не свойственно). Сегодня это видно как никогда.

Также убежден: те, кто остались в России, и при этом позволяют себе оппонировать власти — патриоты.

«Националисты» и «тоталитаристы» могут быть творчески одаренными людьми, но не могут быть не только интеллигентами, но даже интеллектуалами. Коррупционеры никогда оппонировать власти не будут. Обратное неверно — не все сторонники власти — коррупционеры.

Давайте посмотрим не только друг на друга, но и за пределы привычной сферы общения. Сейчас это нужно. Приличных и умных людей больше, чем мы думаем. И если мы хотим чего-то добиться, нам надо быть с ними вместе.

С уважением,
Михаил Ходорковский

• Скачать полную стенограмму Третьих Ходорковских Чтений

В сегодняшних условиях перед нами остро стоит вопрос об отношении либеральной интеллигенции к другим демократическим силам общества и, главное, — к власти.

Я с пониманием отношусь к людям, считающим невозможным для себя сотрудничество с нынешней государственной бюрократией, в т.ч. из-за существующих в ней орпоративных правил. Однако, на мой взгляд, неверно было бы априори осуждать и тех, кто идет на такие контакты или даже становится частью этого аппарата. Главное, по-моему, — сумел ли человек в непростых условиях сохранить свою личную порядочность и позицию, диктуемую нашими общими ценностями. Если да — он делает большое и нужное дело по реформированию и демократизации государства, если нет, а «медные трубы» — тяжелое испытание, — то Бог ему судья.

Также, думаю, неверно было бы огорчаться, когда власть фактически реализует наши разработки и предложения — это движение в нужном нам всем направлении. Я лично вижу свою задачу в том, чтобы постоянно предлагать обществу либерально-демократические альтернативы решения стоящих перед ним проблем и критиковать с точки зрения эффективности методы авторитарно-мобилизационные.

При этом я стараюсь по возможности беспристрастно разобраться в мотивах и предпосылках реализуемых неэффективных решений, и в причинах их поддержки со стороны населения.

В результате такого разбора иногда прихожу к выводу, что бывают важные субъективные, или даже объективные обстоятельства (предпосылки), заставляющие рассматривать подобные неэффективные шаги, как безальтернативные.
Позиция отрицания в таких случаях бессмысленно маргинализирует либерально-демократическую общественность.

Нисколько не сомневаюсь в неизбежности либерализации страны. Потенциал авторитарной модернизации исчерпан: сырьевая экономика находится на исходе своих возможностей поддержания роста. Цены и объемы экспорта ограничены объективно. В индустриальной парадигме развития мы уже проиграли конкуренцию Китаю, и этот
результат, не может быть изменен без резкого понижения уровня жизни российского населения — китайский рабочий попросту дешевле. Наша перспектива лежит исключительно в области постиндустриальной экономики, т.е. в области высокой доли интеллектуальной составляющей, где российские образовательные и научные школы пока обеспечивают возможность успеха в глобальном соревновании.

Таким образом, предпосылка либерализации и демократизации общества, а также экономического развития страны одинакова: интеллектуальная свобода. Только если для либерализации она — цель, то для экономики России — главное средство, механизм достижения успеха и конкурентоспособности.

Несомненно, либерализм XXI века в России неотделим от социального государства, от значительной роли государственной и муниципальной власти в решении задач, стоящих перед обществом. Это — современный либерализм.

Также современная демократия — это не референдум по выбору «руссбаши», как это представляют отдельные идеологи «суверенности», а система государственного управления, основанная на сложном балансе самостоятельных государственных и общественных институтов в их совокупности.

Именно поэтому либерально-демократическая интеллигенция обязательно найдет союзников и среди умных левых, и среди настоящих, а не квасных, патриотов. У нас есть, по крайней мере, одна общая задача: добиваться становления такой модели государства, таких государственных решений, которые обеспечили бы успешное построение современной экономики, а уже на ее базе — благосостояния граждан и достойного места России в мире.

Это — большой, в том числе интеллектуальный, вызов. Успешный ответ на него можно дать лишь показывая пример открытости для восприятия чужой точки зрения, творческого сотрудничества и интеллектуальной свободы.
Чего я Вам от всей души желаю.

С уважением, Михаил Ходорковский

• Скачать полную стенограмму Третьих Ходорковских Чтений

Большое спасибо за то, что Вы сочли целесообразным обсудить вопросы моральных ценностей в современном российском обществе.

Убежден — именно общественные ценности предопределяют успех или провал любых преобразований в среднесрочной и долгосрочной перспективе, а сами моральные ценности, в значительной степени, формируются и определяются элитой, элитой интеллектуальной и политической.

Во всяком случае, на мой взгляд, так дело в России обстояло всегда, так же обстоит и сейчас, когда мы находимся в очень серьезной точке развития общества.

Сегодня формируется вектор развития страны на ближайшие 8 лет и фактически решается вопрос, как будет жить наша страна в ближайшее время.

Некоторые очень уважаемые люди считают, что все уже определено без нас, что ничего не изменится, что страну ждет дальнейшее сжимание свобод и очередной застой. Думаю, такие мысли справедливы лишь в качестве самосбывающегося прогноза.

Власть будет оправдывать подобные ожидания, поскольку даже лучшие из бюрократов опускают руки, ощущая безразличие или даже презрительное равнодушие интеллектуальной элиты — наиболее образованной и активной части общества. Ведь движение в направлении реальной демократизации — это движение против течения, против интересов ряда влиятельных представителей самой бюрократии.

Основой этого союза могут быть только общие моральные ценности. Именно здесь должен проходить водораздел между теми, кто стремился построить сильную страну на базе сложения усилий сильного государства и сильного гражданского общества с теми, для кого государственный аппарат есть средство достижения возможности личного контроля над согражданами, экономикой, страной в целом. Убежден, было бы ошибочно говорить о целях тех и других. Даже бандиты и оккупанты часто прикрываются благородными целями, которые, правда, они редко достигают.

Речь должна идти именно о методах и ценностях. Моральность методов определяет моральность реальных целей, и наоборот. Аморальные методы, как правило, уже в среднесрочной перспективе не приводят к декларируемым высоким целям.

Сильное государство, построенное методами, подавляющими гражданское общество, будет мало отличаться от оккупационного режима. Отказ от правосудия во имя целесообразности уничтожает вожделенную стабильность и т.д. В то же время уверен: желание бесконечно накапливать власть или богатство — редкий психический дефект.

Абсолютное же большинство наших сограждан — нормальные, вне зависимости от места работы. Они хотят быть свободными и счастливыми Мечтают о том же для своих детей. Богатый холуй или жестокий оккупант в собственной стране — многие ли пожелают такую участь любимому ребенку?

Пропаганда способна заставить большинство людей какое-то время не задумываться о реальных последствиях вымывания из общества и власти общечеловеческих ценностей и норм морали.

Однако элита может и должна остановиться и повернуть процесс вспять. Это — наш общий интерес и наша общая ответственность перед собой, перед своими детьми, перед своей страной.

Сейчас, на мой взгляд, — самое время. Желаю Вам успешной работы.